Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 2 – Лилия Тимолаева

— Не давайте ей встать! — резко сказал мужской голос. — Она сейчас опять что-нибудь сделает!

Я успела только повернуть голову, и кто-то схватил меня за плечо.

Пальцы были жёсткие, в грубой перчатке. Я вскрикнула не от боли даже, а от неожиданности, дёрнулась, но меня удержали крепче. Надо мной склонился широколицый мужчина в форме, на которой серебрились пуговицы в виде крылатого колеса. На его шапке дрожал снег.

— Сидите, госпожа Локс, — сказал он, и в слове «госпожа» не было ни капли уважения. — Насмотрелись уже на ваши распоряжения.

— Отпустите, — выдавила я.

Голос прозвучал незнакомо.

Ниже моего. Хрипловатее. С лёгкой срывистой ноткой, словно женщина, которой он принадлежал, недавно много кричала или плакала. Я инстинктивно коснулась горла, но мужчина перехватил моё движение и оттолкнул руку.

— Не трогайте знаки.

— Какие знаки? — спросила я и сразу пожалела.

Вокруг стало тише.

Не совсем тихо — перрон всё ещё жил бедой, люди спорили, кто-то стонал у стены, где ему помогали пересесть на скамью, ветер бил в стеклянные двери вокзального здания, — но ближайшие ко мне лица вдруг обратились в одну сторону. Ко мне.

Женщина с шляпной коробкой перестала плакать. Носильщик замер с ремнём саквояжа в руках. Старик в длинном пальто, до этого чертивший пальцем знак на своей груди, прищурился так, словно моя фраза подтвердила всё самое худшее.

— Она издевается, — сказал кто-то. — Да как смеет?

— Память потеряла? — хмыкнул форменный мужчина, не отпуская моего плеча. — Очень вовремя.

Я поняла, что следующий неправильный вопрос может стоить мне дороже, чем первый.

Проблема была в том, что правильных у меня не осталось.

Я не знала, где нахожусь. Не знала, почему на мне чужое платье и чужое имя. Не знала, что случилось с вагоном, почему люди смотрят на меня так, словно я собственными руками столкнула их под колёса, и почему слово «Локс» в их устах звучит почти как приговор.

Зато я знала другое: если сейчас начну кричать, что я не Наяра, а Таисия, что мне надо домой, что всё это ошибка, меня либо сочтут безумной, либо решат, что я притворяюсь. И судя по лицам вокруг, второе им понравится больше.

Я сделала медленный вдох, нащупала под ладонью край скамьи, подтянулась и села. Голова тут же пошла кругом. Перрон качнулся, фонари размазались золотыми пятнами, и на одно страшное мгновение мне показалось, что рельсы под снегом шевельнулись, как огромные чёрные змеи.

Я зажмурилась.

Досчитала до четырёх.

Открыла глаза.

Рельсы лежали спокойно, зато на расписании за моей спиной вспыхнула новая строка.

«Последняя станция — задержка неопределена».

Буквы были багровыми.

— Вот, — прошептала женщина с шляпной коробкой. — Снова. При ней всегда так.

Форменный мужчина отступил на шаг, но руку держал рядом, готовый снова схватить. Он явно боялся меня, и от этого становилось ещё хуже. Ненависть я могла бы объяснить. Ненависть обычно рождается из боли, зависти, обиды, слухов, из чьей-то лжи. Но страх перед человеком, который сам едва сидит на промёрзшем перроне и дрожит так, что зубы вот-вот застучат, — это уже что-то другое.

Ко мне протиснулся пожилой носильщик с сединой в усах. Он нёс потрёпанный плащ. На мгновение я решила, что он хочет накинуть его мне на плечи, и даже успела почувствовать благодарность, но носильщик остановился в двух шагах, сжал плащ в руках и процедил: