Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 2 – Рика Лав

Достала из сумки банан — для Марики это был деликатес, роскошь.

— На, солнышко, кушай, — я присела рядом с ней на грязный пол.

Малышка взяла банан обеими руками, с благоговением, будто это был драгоценный подарок. Начала чистить его сосредоточенно, высунув кончик языка, а я смотрела на нее, и комок в горле становился все больше, словно стекла проглотила — и не выплюнуть, и не проглотить.

Пока она ела, медленно, маленькими кусочками, растягивая удовольствие, я пошла в зал. К матери.

Стояла и смотрела на нее сверху вниз. На это бледное, опухшее от пьянства лицо. На синяки под глазами. На грязные, спутанные волосы.

Когда-то она была красивой, я даже помнила фотографии — молодая женщина с яркими глазами и улыбкой. Когда-то она пела мне колыбельные, укрывала одеялом, целовала в лоб.

Теперь это была лишь оболочка, наполненная ядом до верху. Ядом, что разрушал все вокруг себя. И самое страшное — она и Марику обрекла на эту жизнь. Так же, как когда-то обрекла меня.

— Где отец? — мне не удалось скрыть презрения в голосе.

Мать что-то промычала, не открывая глаз, попыталась перевернуться на бок, забраться на диван. Не получилось — рука соскользнула, и она осталась лежать, раскинувшись.

Потом ее резко вырвало.

Желтая, зловонная жижа брызнула на пол и на ее же одежду. Запах ударил в нос, и меня чуть не стошнило. Я зажмурилась, подняв голову к потолку, покрытому паутиной, копотью и желтыми разводами от протечек.

Только бы не заплакать. Не сейчас.

Глубокий вдох. Выдох. Я развернулась и вернулась на кухню.

Марика доедала банан, держа кожуру в руке. Я заметила только то, что щеки сестры горели неестественным румянцем, а глаза блестели слишком ярко в отсвете из окна.

— Милая, — осторожно коснулась ее лба, — ты что, заболела?

Кожа была сухой и горячей. Температура, снова. В третий раз за месяц.

Я закусила губу до боли. Ну конечно, конечно ребенок будет болеть, живя в таких условиях!

— Собирайся, — сказала я решительно. — Переночуешь у меня.

Марика испуганно затрясла головой. Глаза ее наполнились слезами, и она вжалась в угол, как испуганный котенок.

— Нельзя! Папа будет ругаться!

— А мне ПЛЕВАТЬ! — вырвалось у меня шипением.

Я бросилась к вешалке в коридоре, ища ее пальто. То самое, теплое, синее, с капюшоном, которое я купила в прошлом месяце на распродаже. Его не было. Вместо него висело старое, потертое пальтишко с порванной подкладкой.

Продали и его. Конечно же, продали! Обменяли на бутылку дешевого пойла или дозу.

От бессилия я развернулась и с размаху пнула ногой старый шкаф в коридоре. Древесина треснула с громким звуком. Боль пронзила носок под сапогом, но это было ничто по сравнению с болью внутри — разъедающей и бессильной.

Мне хотелось обернуться драконом, чтобы сжечь тут все, а потом унести Марику далеко-далеко, туда, где она всегда будет счастлива.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

И в квартиру ввалился отец.

Отец пошатывался, держась за косяк. Пьян? Но от него не пахло перегаром. Пахло потом, чем-то химическим, кислым.

Я вгляделась в его лицо — запавшие щеки, блестящие, слишком яркие глаза с расширенными зрачками, передергивания.

Сердце упало.

Он снова перешел на дозы. Это было хуже алкоголя, намного, намного хуже.