Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 102 – Лиля Брук

— А это кто? - спросил один из проверяющих, показывая на Барсика.

— Барсик, - ответила я. - Кафедральный кот. Исторический артефакт.

— Он участвует в проекте?

— Неформально, - сказала я, и в голосе моём проскользнула горькая усмешка. - Он помогает снимать стресс. И охраняет документацию от бутербродов.

Проверяющий неожиданно улыбнулся. Первый человек за последние недели, который улыбнулся искренне, без официальной вежливости, без скрытого подтекста.

А мне почему-то захотелось плакать. Слёзы подступили к глазам, и я с трудом сдержала их, стиснув зубы. От усталости. От злости. От бессилия. От того, что всё происходящее было слишком похоже на войну. Только без выстрелов. Только без взрывов. Только без раненых. Но с той же болью. С тем же страхом. С тем же ощущением, что ты идёшь по минному полю, и каждый следующий шаг может стать последним.

* * *

Поздно вечером я выходила из университета. Пустой двор, освещённый редкими фонарями, казался чужим и враждебным. Тёплый майский ветер доносил запах цветущих деревьев - той самой сирени, которая распустилась в сквере за главным корпусом. Ветви качались, создавая причудливые тени на асфальте, и я смотрела на них, пытаясь отвлечься, забыться, хотя бы на секунду перестать чувствовать всё это.

И вдруг я увидела Сергея Александровича.

Он стоял возле своей машины - чёрного, дорогого автомобиля, который я видела уже много раз. Безупречный. Как всегда. Его костюм сидел идеально, его волосы были уложены с той безупречной аккуратностью, которая всегда вызывала у меня раздражение. Его лицо было спокойным, даже расслабленным. Трезвым. Словно того вечера никогда не было. Словно он никогда не прижимал меня к окну, никогда не пытался поцеловать, никогда не унижал и не уничтожал. Словно всё это было просто плодом моего больного воображения.

Наши взгляды встретились.

Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я слышала его стук в ушах. Мне хотелось развернуться и уйти. Сбежать. Спрятаться. Но ноги не слушались меня, приросли к асфальту, и я стояла, как парализованная, смотря на него.

Он слегка кивнул. Вежливо. По-деловому. Как коллеге. Как чужому человеку. Как будто мы просто случайно встретились в коридоре и обменялись формальным приветствием. Как будто между нами ничего не было. Как будто он не знал, что я знаю его настоящего.

А потом улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Только уголком губ. И в этой улыбке было столько спокойной, уверенной силы, что меня пробрал озноб.

И в эту секунду я поняла страшную вещь.

Он не собирался ломать меня руками. Не собирался кричать. Не собирался угрожать мне лично. Он вернулся к тому, что умел лучше всего. К власти. К интригам. К терпению. К чужим рукам и чужим голосам. К чужим подписям и чужим решениям. Он играл в свою игру, и эта игра была гораздо опаснее прямого столкновения.

Именно таким он был по-настоящему опасен. Потому что против пьяного человека можно защититься - закрыть дверь, вызвать полицию, просто уйти. Против умного, хладнокровного, терпеливого человека, который знает систему изнутри, - гораздо сложнее. Он не торопился. Он ждал. Он выбирал момент. Он использовал чужие руки, чтобы нанести удар, и сам оставался в тени, чистый и безупречный.

Я стояла посреди пустого двора и смотрела ему вслед. Фары его машины зажглись, осветив мокрый асфальт. Двигатель заурчал, и автомобиль медленно тронулся с места, исчезая за воротами университета.