Книга Кофе, кот и Воронцов, страница 126 – Лиля Брук

Что всё это ничего не стоит. Что годы учёбы, первый грант, первые лекции - всё это можно перечеркнуть несколькими служебными записками. Что я - никто. Что я - девочка, которая вскочила не в свои сани.

Я открыла глаза.

Руки всё ещё дрожали. Я сжала их в кулаки, вдавила ногти в ладони, чтобы боль привела в чувство. Помогло. Ненадолго.

* * *

На столе лежала очередная папка. Я даже не помнила, когда её принесли. Максим? Утром? Вчера?

Я потянулась к ней - и услышала голос в дверях.

— Ты похудела.

Я подняла голову.

Света стояла на пороге, прислонившись плечом к косяку. Она смотрела на меня внимательно, по-сестрински, и в её взгляде не было привычной лёгкости.

— Весна, - ответила я.

— Нет.

Не весна. Света хотела сказать ещё что-то - я видела, как она подбирает слова, как открывает рот, словно рыба и снова закрывает. Но в этот момент в коридоре появились двое мужчин в строгих костюмах. Чёрные туфли, чёрные портфели, белые рубашки. Они шли не торопясь, уверенно, будто знали, что здесь всё принадлежит им.

Света проследила за моим взглядом - и сразу замолчала. Её лицо стало жёстким.

— Потом, - тихо сказала она. - Потом поговорим.

И ушла. Быстро, почти убегая, будто боялась, что её тоже увидят.

Я осталась одна. С папкой. С дрожащими руками. С тишиной, которая давила на уши.

* * *

К концу недели голова гудела так, что каждый звук отдавался болью в висках. Я вышла из кабинета последней. Коридоры уже опустели - только редкие тени мелькали в конце галереи, растворяясь в сумраке. Дежурный свет горел через одну лампу, создавая длинные полосатые тени на полу.

До лестницы оставалось метров тридцать. Я шла медленно - ноги налились тяжестью, будто кто-то привязал к ним гири, каждое движение требовало усилий. Воздух в коридоре казался плотным, тягучим, как желе. Я с трудом делала вдох.

И внезапно поняла, что не могу дойти.

Не могу. Просто не могу.

Я свернула в первую попавшуюся пустую аудиторию. Дверь мягко закрылась за спиной. Сумка упала на пол - я даже не заметила, как разжались пальцы. Ноутбук стукнул о линолеум глухо, невесомо.

Я хотела подойти к столу. Не смогла. Ноги подкосились, и я медленно, почти аккуратно, опустилась прямо на пол. Спиной к кафедре. Прислонилась затылком к деревянной панели и закрыла глаза.

Передо мной было огромное окно. В него вплывало лето.

За стеклом смеялись студенты - кто-то стоял группой у скамейки, кто-то бежал через газон, кто-то пил кофе из картонного стаканчика. Солнце светило ярко, нежно, по-летнему. Деревья распускались. Жизнь продолжалась. Там, снаружи, всё было правильно. Всё было как надо.

А внутри - пусто.

Совсем.

Не было слёз. Я ждала их, надеялась, что они придут и облегчат душу, - но нет. Глаза были сухими, горячими, с воспалёнными веками, которые терли друг друга при каждом моргании. Не было истерики. Не было злости. Даже привычного упрямства не было.

Только тишина.

Глубокая, ватная, всепоглощающая тишина. Она заполняла аудиторию, давила на плечи, забирала воздух. Я сидела на холодном полу, прислонившись к кафедре, смотрела в окно и ни о чём не думала. Просто ждала, когда смогу встать.

Мне двадцать семь. Я должна доказывать каждую минуту, что я здесь не случайно. Что грант дали не зря. Что я могу преподавать. Что я могу быть учёным. Что я имею право на это место.