Книга Деревенская история, страница 3 – Яра Славцева

— Ладно. Давайте без сцен. Митька, не дёргайся. Вера… как вас по отчеству?

— Без отчества.

— Хорошо. Вера, отойдите чуть в сторону, если коза начнёт прыгать.

— А если не начнёт?

— Тогда вам повезёт.

— Спасибо, утешили.

Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Забрал верёвку, быстро оценил дерево, навес, угол сарая и уже через минуту полез наверх с той уверенной ловкостью, от которой женщины обычно либо теряют голову, либо характер.

Я, разумеется, выбрала характер.

Но смотреть всё равно смотрела.

— Люська, стой смирно, — сказал он козе.

Коза не впечатлилась.

— Она не любит мужчин, — сообщила хозяйка.

— Я начинаю понимать причину, — пробормотала я.

Савельев услышал. Метнул вниз быстрый взгляд.

— А вы всем мужчинам диагнозы ставите с порога?

— Только самым разговорчивым.

Митька на бочке захихикал.

Хозяйка перекрестилась.

Курицы на заборе явно были на моей стороне.

Через пять минут коза была спасена, мальчишка снят с бочки, а я окончательно поняла, что месяц тишины мне не светит.

Потому что, когда Савельев спрыгнул на землю, вытер ладони о форму и посмотрел на меня, в его глазах было уже не раздражение.

Интерес.

Небольшой. Осторожный. Мужской.

И именно это почему-то заставило меня выпрямиться, пригладить волосы и сказать совершенно не то, что следовало:

— Ну что, товарищ участковый, для первого знакомства сойдёт. Но в следующий раз выбирайте свидание попроще. Без козы.

Он медленно улыбнулся.

И вот тогда я поняла, что отпуск у меня будет очень, очень неспокойный.

Если бы кто-нибудь ещё утром сказал мне, что через час после приезда в Берёзовку я буду держать за рога чужую козу, успокаивать чужого ребёнка и переглядываться с участковым так, будто мы уже полгода делим не то огород, не то семейный бюджет, я бы посоветовала этому человеку лечь и померить температуру.

Но жизнь редко спрашивает, что мне нравится.

— Всё, всё, не орите, — сказала я хозяйке козы, потому что та, хотя животное уже стояло на земле, продолжала причитать так, будто его только что сняли не с яблони, а с проводов под напряжением. — Жива ваша Люська, цела, только гордая.

Коза и правда выглядела гордой. Она тряхнула бородой, посмотрела на всех с высокомерным презрением и потрусила к капустной грядке, словно это не из-за неё тут происходил сельский театр одного бедствия.

— Митька! — взвыла хозяйка. — Чтоб я тебя больше с этой козой…

— Не пугайте ребёнка сгоряча, — мягко сказала я. — Он и так уже достаточно наказан. Вон, весь белый стоит.

Митька действительно стоял такой тихий, как будто его подменили. Только носом шмыгал и косился то на мать, то на участкового.

— Я нечаянно, — пробормотал он. — Я ей капусту показать хотел…

— На яблоне? — уточнил Савельев.

У мальчишки дёрнулась щека. Я едва не улыбнулась.

Участковый стоял рядом, и от него исходило спокойствие человека, привыкшего не к курортной жизни, а к тому, что то у кого-то сарай дымит, то поросёнок пропал, то взрослые люди внезапно решают выяснять отношения с помощью грабель. На таких мужчинах форма сидит особенно естественно — не украшает, а будто продолжает их.

И это было, признаться, опасно.

Потому что усталая женщина в отпуске, конечно, может любоваться пейзажем, яблонями и закатами, но если рядом появляется высокий, собранный, слегка насмешливый мужчина, который ловко снимает козу с дерева, — пейзаж начинает проигрывать.