Книга Ваше Величество, повернитесь! Попаданка-уролог для Дракона, страница 4 – Натали Бескрылая

В Покои Свидетеля.

Слово «покои» звучало почти прилично, пока один из гвардейцев не добавил:

— Смежное крыло.

Смежное — значит вплотную: комната для врача стена в стену с государем, с прямым ходом к нему, и замок, разумеется, снаружи. Селили меня с точным расчётом: добежать до пациента за минуту — и не сбежать никогда.

В моём мире это называлось принудительным трудоустройством. Здесь, судя по всему, регулировалось мечом.

Подошвы предательски скрипнули на повороте — чуть громче, чем хотелось бы.

Ещё сегодня утром эти же кроссовки скрипели по линолеуму приёмного покоя на Преображенке, и самым страшным словом смены была «пересменка». Теперь я шла по дворцовому коридору под конвоем, а слово «Свидетель» звучало так, будто его придумали люди, которые очень не любят отпускать врачей живыми.

Если что-то и зацепилось в памяти из тронного зала кроме приговора, так это насколько близко Иртан позволил себе подойти. Имперский протокол, видимо, не включал соблюдение личного пространства иномирянки.

Гвардеец слева едва заметно тронул моё плечо — направил, как перекладывают пациента после наркоза: ты ещё всё чувствуешь, но траекторию за тебя уже выбрали.

Коридор оказался длинным, фиолетовым и почти без окон. На стенах висели гобелены с золотым драконом, который заглатывал солнце, в медных чашах тлело что-то удушливо-сладкое.

Шаги здесь были слышны особенно хорошо. Четыре пары тяжёлых сапог. И я в кроссовках.

— Смелая, — сказал рядом старческий голос.

Седой старик в фиолетовом шёлке возник сбоку без единого звука — словно его достали из стены. Тот самый, что у трона требовал мою голову. Конвой расступился перед ним без приказа.

— Канцлер Вирлан тер-Иртан, — шепнул гвардеец за плечом.

Второй человек в империи.

А если считать честно — возможно, первый.

Сейчас на его лице не было ярости, только мягкое, успокаивающее дружелюбие. Такая доброта обычно стоит в карте перед словом «неблагоприятный прогноз».

— Смелость — редкость в Покоях Свидетеля, — добавил он.

Я не обернулась.

— При почечной колике пациенты редко соблюдают этикет, — ответила я, не сбавляя хода.

— За дерзость здесь не благодарят, — бросил он всё так же спокойно. — Гвардейцы умеют работать бесшумно. Человек ещё стоит, а эхо уже не успевает родиться. Это не угроза, дорогая моя. Местная специфика — привыкайте.

Я промолчала только секунду.

— Тогда и вы привыкайте, канцлер. Я ставлю диагнозы, а не реверансы. Если дворцу нужен лекарь, который красиво молчит, — вы вызвали не того Свидетеля.

Что-то в уголке его рта дрогнуло — не улыбка, тень от неё.

— О, вы быстро схватываете суть должности, — почти ласково отозвался он. — Тогда усвойте и остальное, чтобы не тратить время на удивление. Свидетель не выходит за эти стены. Не пишет писем. Не остаётся один — ни днём, ни ночью. И отвечает за тело государя головой: ошибётесь в диагнозе — её и лишитесь. — Он сделал крошечную паузу. — А когда государь однажды всё же умрёт — все мы смертны, даже драконы, — Свидетеля убирают следом. Чтобы не унёс с собой того, что видел. У нас это зовут утилизацией.

Слово он произнёс так буднично, будто речь шла о старой мази.

Возразить было нечего: канцлер просто знакомил меня с правилами внутреннего распорядка. И от этого где-то под рёбрами стало холодно и очень тихо — как в палате, где уже всё решено и ждут только времени.