Книга Луна в тумане, страница 127 – Генри Лайон Олди

Если я до этого додумался, то господин Сэки и подавно. Да мы ли одни? Но только не сёгун! Он не ищет обходных путей и изящных решений. Его путь — прямой, как стрела. Путь силы и власти. Он требует повиновения и исполнения, а когда не получает желаемого — впадает в безудержную ярость.

Мы легко могли бы отвратить от себя грозу, подсказав сёгуну решение. Уверен, господин Кацунага был бы доволен и возвысил бы нас, как обещал. Вот только этой подсказкой мы на шаг приблизили бы сёгуна к достижению его цели, а Чистую Землю — к гибели.

— Вы меня разочаровали.

Он помолчал и добавил:

— Я на вас рассчитывал.

Я понимал, почему сёгун приказал доставить в Эдо именно нас. Мы бились с ним плечом к плечу, бились насмерть! Делом доказали свою преданность. Сёгун не сомневался: те, кто был с ним в Фукугахаме, желают того же, что и он. Ему и в голову не приходило, что люди, познавшие кровавый бой, могут вспоминать огненный, текущий кровью ад не с восторгом, а с ужасом!

— Следуйте за мной.

Снаружи ждала свита. Лошадей при них имелось всего три: вороной жеребец для сёгуна и две нервных кобылы, уж не знаю чьи. Шесть самураев были вооружены, как и сам сёгун, стальными мечами в дорогих лаковых ножнах. Шесть носили обычные плети. Поодаль жались сторожа-соглядатаи Кацура Тадамунэ и Кира Кэйдзи. Вид оба имели помятый, но бодрый.

Я знал, куда нас отведут.

К павильону Анкокудэн вели четыре широкие ступени из белого камня, а малую крышу над входом поддерживали четыре колонны — напоминания о четырех благородных истинах. Выше располагалось Колесо Учения с двумя газелями по бокам.

Увы, разглядеть всё в подробностях и восхититься должным образом нам не дали: сёгун быстрым шагом вошел, нет, вбежал в храм, и нам пришлось поспешить за ним. Я не оговорился: павильон Анкокудэн фактически представлял собой отдельный храм, вдвое больший, чем хорошо знакомый мне храм Вакаикуса. Про внутреннее убранство и говорить нечего: роскошь? Здесь она выглядела на удивление уместной.

Утонченность. Соразмерность. Благоговение.

При взгляде на позолоченный задник ажурной ковки за спиной будды Амиды — солнечный диск, окруженный облаками, похожими на пышные соцветия — возникала мысль не о богатстве, а о восходящем солнце истины. Этому способствовало и слабое сияние, которое вопреки всему исходило от темной статуи будды.

На стенах — панели с расписными орнаментами: птицы, листья, цветы — символы жизни и возрождения. Живые цветы в вазе. Десятки горящих свечей. Семь чаш с дарами: вода питьевая, вода для омовения, вода душистая, как символ преданности…

Тлеющие благовония.

Смешиваясь под сводами, запахи рождали дивный аромат. Должно быть, так пахнет умиротворение. Вдыхая его, хотелось отринуть все тревоги, сесть в позу для сосредоточения, смежить веки, успокоить сердце — и устремиться духом и разумом туда, где ждет нас само милосердие в облике будды.

Похоже, дух того человека, кто застыл перед алтарем на дзабутоне — квадратной подушке для медитации — пребывал сейчас в этих благословенных краях.

— Эй, монах!

Сёгун в раздражении шагнул ближе к святому Иссэну. Протянул руку, желая грубо встряхнуть старого настоятеля за плечо, но в последний момент передумал.

— Третий день сидит! — обернулся Кацунага к нам. — Или четвертый? Не помню. Сидит и молчит! Заснул, что ли? Ему велено было просить Амиду, а он… Хоть бы колотушкой погремел, что ли!