Книга Луна в тумане, страница 57 – Генри Лайон Олди

На наше счастье, посетителей в храме не было, зал пустовал.

— Это записки с просьбами, обращенными к богине, — преподобный Цудзи кивком указал на фонарь. — Их пишут прямо здесь или приносят с собой, а потом приклеивают к веревочкам. Сейчас я напишу записку, где буду просить милосердную Каннон изгнать чуждый дух из тела вашего друга. Как его зовут?

— Таку, — ответил судебный секретарь. — Таку Миура.

— Очень хорошо. Или, может быть, вы сами хотите написать записку?

— Благодарю, не стоит, — отказался я. — Мы полностью доверяем вам.

— Как вам будет угодно.

Подойдя к столику с письменными принадлежностями — я поначалу и не заметил этот столик! — монах обмакнул кисточку в заранее разведенную, не успевшую засохнуть тушь и стал быстро-быстро писать. Мне хотелось подойти, прочесть записку, но я решил, что Каннон может оскорбиться таким недоверием, выказанным ее служителю, и остался на месте.

— Доки-доки! — выдохнул Таку, любуясь фонарем.

Таким возгласом, похожим за звук учащенного сердцебиения, актеры выражали волнение перед выходом на сцену. Уж не знаю, что заставило волноваться одержимого, но дар обычной человеческой речи он, похоже, утратил.

— Доки-доки!

Преподобный Цудзи помахал запиской в воздухе, давая туши просохнуть, другой кисточкой взял каплю клея из баночки, стоящей рядом, смазал бумагу и направился к фонарю. Там он ловко приклеил записку к веревочке, выказав немалый опыт, и отступил назад. Губы его беззвучно шевелились: если Цудзи читал молитву или цитировал сутру, то я ничего не слышал.

Веревки двигались. Записки трепетали.

Одержимый счастливо засмеялся. Когда он грудой тряпья повалился набок, дернулся и затих, мы сперва не поняли, что происходит. Переглянулись в растерянности, уставились на неподвижного Таку, на монаха, который был растерян не меньше нашего. Хизэши опомнился первым — присел рядом с одержимым на корточки, приложил пальцы к шее. Тронул губы, пытаясь уловить дыхание; встал, бледный, как луна в тумане.

— Он мертв, — объявил Хизэши.

— Признаков фуккацу не обнаружено, — хрипло произнес я, борясь с сильным головокружением. — Просто умер, и все.

Вот дурак!

На преподобного Цудзи было страшно смотреть.

Он вздрагивал, словно лекарь всаживал в него иглу за иглой, вертел головой, как пес, потерявший след, — и оглядывал храм, будто человек, который впервые попал сюда и дал клятву запомнить все до мельчайших подробностей. Взгляд его то и дело обращался к Тысячерукой Каннон — и соскальзывал на красный фонарь, предназначенный для прошений.

Богиня и стражи отвечали монаху молчанием и равнодушием.

— Нет, не чую, — вдруг сказал он. — Его больше нет.

— Кого? — удивился Хизэши. — Если вы про этого бедолагу, так я ж говорю: он умер.

— Духа нет, — объяснил преподобный Цудзи. — Богиня выполнила просьбу. Шаловливый дух покинул несчастного. Храм он тоже покинул, поскольку я не отмечаю его присутствия. Богиня снизошла…

Ничего себе снизошла, подумал я, глядя на безгласный труп. Врагам моим такое милосердие!

— Он должен был прийти в себя! — не унимался монах, ломая руки в отчаянии. — Он не мог умереть! Если дух покинул его, собственная душа вашего друга должна была очиститься, а разум просветлеть. Если же отлёт духа убил его, я могу допустить лишь одно…