Книга Луна в тумане, страница 8 – Генри Лайон Олди

Бегающий взгляд. Мешки под глазами. Нездоровая бледность кожи. Все это можно было списать на потрясение, которое Исиба-младший испытал этой ночью, но я бы много чего списал на пьянство и разгул.

— Повторите все еще раз, — сказал я.

Запинаясь и сбиваясь, Исиба-младший изложил заново историю своей встречи с попрыгунчиком, от которого пахло мертвецом, его безликим хозяином — и удивительные требования этого хозяина.

— Так и сказал? — удивился я.

— Записать по второму разу? — спросил Широно.

— Не надо, — остановил я помощника. — Тут все то же самое, слово в слово.

Кимура-сан, этот безликий действительно требовал изменения цен на рис?

Исиба-младший сокрушенно вздохнул:

— Да. И еще переход на казенный стандарт мешков.

— Безликий не объяснил, зачем ему это надо?

— Нет.

— К вам приходил лекарь?

— Да.

— Что он сказал?

— Определил большую потерю жизненной силы без повреждения внутренних органов. Обещал, что вскорости я встану на ноги. Рекомендовал здоровое питание, длительный отдых и воздержание от хмельного, а также от сношений с женщинами. Также прописал отвар ветвей коричного дерева, препятствующий застою энергии ки,вкупе с отваром персиковых косточек, что упорядочивает движение ки при застое крови…

— Достаточно, — прервал я больного.

Не сделай я этого, Исиба-младший в заботах о своем здоровье перечислял бы назначения до вечера.

— Вижу, лекарь вам попался опытный. Не сомневаюсь, в скором времени к вам вернется былая бодрость.

— Былая? — в голосе Исибы-старшего прозвучала угроза, вполне понятная мне. — Нет, былой не надо. Отныне никаких веселых кварталов и буйных собутыльников. Ночные прогулки тоже закончились. В противном случае мне придется задуматься о том, чтобы сделать наследником младшего сына.

Я отпил чаю, делая вид, что не интересуюсь сложными семейными отношениями в клане Исиба.

Чай и сладости нам принесли сразу, в лаковой коробке на три ящичка, с рельефным золотым рисунком, изображавшим побеги бамбука, сосну и цветущую сливу. Вместе с коробкой принесли чайник и чашки, и все это водрузили на низкий столик, с виду такой простой и незамысловатый, что уж не знаю, хватило бы на него трети моего годового жалования, или пришлось бы добавить.

— Все это замечательно, — сказал я. — То есть я имел в виду, что все это ужасно. Я только не услышал ни единого слова, какое бы подтверждало, что это дело имеет хоть малейшее отношение к фуккацу, а значит, к нашей службе. Боюсь, по возвращении в управу мне придется написать отчет о ложном заявлении.

— Попрыгунчик, — Исиба-старший повернулся к сыну. — Ты забыл рассказать дознавателю о том, что кричал попрыгунчик, когда они уходили. И о том, как он кричал, ты тоже не рассказал.

Исиба-младший задрожал.

— Я не забыл, — признался он. — Мне страшно говорить об этом.

— И все же мы ждем, — отец был непреклонен.

— Когда они оставили меня в покое, — Исиба-младший сделал глоток из своей чашки. Вместо чая там был коричный отвар, — прыгун закричал: «Освободи меня!» Или «Отпусти меня!», я уже точно не помню.

Я пожал плечами:

— Освободи меня? Отпусти? По-прежнему не усматриваю ничего, связанного с фуккацу.

— Он кричал многими голосами, — выдохнул Исиба-младший. Руки его тряслись, как у глубокого старика. — Мужскими и женскими. Пять или шесть голосов, точно не скажу.