Книга Пантеон оборотней, страница 147 – Евгения Якушина

Коллежский советник говорил о профессоре Шлау, исчезнувшем неизвестно куда после трагического происшествия в читальном зале.

Когда опамятовший после двух выстрелов Руднев поднял голову и убедился, что Шарлотта цела и невредима, взору его предстала следующая картина: молодые спорщики с расширенными от ужаса глазами выглядывали из-за поваленных стопок книг, два пожилых чиновника сжались в своих креслах и что-то невнятно лопотали, Уваров продолжал лежать ничком и, подскуливая, сквернословил, фон Клебек, стоя на четвереньках, с ошалелым видом высовывался из-за ближайшего книжного шкафа. Единственным, кто выглядел собранным и хладнокровным, был профессор Шлау, опустившийся на одно колено и державший в вытянутой вперед руке карманный браунинг. Он бесстрастно смотрел на неподвижно лежащего юношу и Белецкого, тщетно пытающегося нащупать на шее молодого человека пульс.

Белецкий встретился с Дмитрием Николаевичем взглядом, покачал головой и накинул на лицо стрелка угол театрального плаща.

Тут в читальный зал ринулись другие гости и прислуга. Поднялась суматоха. Через пять минут в клубе уже было с десяток полицейских – наружных и сыскных – во главе с Терентьевым. Тогда-то и выяснилось исчезновение Романа Арнольдовича, произошедшее совершенно незаметно для всех.

— Свидетелей переписали и отпустили, – продолжил докладывать Терентьев. – Всех, кроме интенданта. Этот под надзором…

— Стрелка опознали? – спросил Руднев.

Лицо Анатолия Витальевича потемнело, по щеке пробежала судорога.

— Опознали… У него бирка с именем к мундиру приторочена… Алексей Жарковский… Пятнадцати лет от роду… Удалось телефонировать директору гимназии, тот признал по приметам… Мальчишка совсем!.. Отец его, штабс-ротмистр, погиб еще в августе четырнадцатого под Танненбергом^[56]. А старший брат, корнет, два месяца назад калекой вернулся… Без ног… Так-то вот… Не знаю, как я его матери в глаза смотреть буду…

Сыщик налил себе сотерна из недопитой Рудневым и Белецким бутылки, отхлебнул и поморщился неуместной праздничной сладости элитарного напитка.

— Чаем в вашем симпосии разжиться можно? – брюзгливо спросил он.

Дмитрий Николаевич дёрнул сонетку и повелел явившемуся перепуганному лакею принести коллежскому советнику чаю, а себе кофе.

— Как мальчишка умудрился в Разумовский дворец пробраться? – задал вопрос Руднев.

— Просто и дерзко, – откликнулся Терентьев, делая жадный глоток из высокого стакана в изысканном серебряном подстаканнике. – В здешнюю ресторацию ежедневно свежие продукты возят. Малец, видать, подсторожил и спрятался в корзине со всякими там иноземными яблоками-апельсинами. Одна из таких корзин в кладовке полупустой обнаружилась, а рядом фрукты потоптанные. Как уж он там через клуб прошёл, и никто его не остановил, бог знает! Видать шёл спокойно, внимание к себе и не привлёк. А может, из-за плаща его за артиста приглашённого приняли. Впрочем, это не так важно. Есть другой вопрос, куда более интересный.

С этими словами Анатолий Витальевич вынул из кармана и высыпал на стол пригоршню патронов. Руднев, уже догадавшись, что с этими патронами не так, взял один и внимательно рассмотрел.

— Пуля серебряная, – констатировал он. – Выходит, мальчик всерьёз думал, что оборотня убивать идёт.

— Юнцам иной раз и не такие утопии в голову приходят, – заметил сыщик. – Меня больше удивляет напрашивающаяся связь между пятнадцатилетним гимназистом Алёшей Жарковским и отставными пластунами. Что у них кроме серебряных пуль общее может быть? И кого мальчонка оборотнем считал?