Книга Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра, страница 2 – Алекс Стар

Я стою, прижатая к стене, и чувствую, как дорогие обои в мелкий венецианский цветочек впиваются мне в спину. Он возвышается надо мной — высокий, поджарый, источающий опасную, животную грацию хищника, который только что сытно поел и теперь играет со своей жертвой прежде, чем перегрызть ей горло. От него пахнет чужими духами — дешёвыми, приторными, как химическая ваниль, и моим собственным гелем для душа.

— Твоя работа — рожать мне сыновей и быть украшением моего дома, — чеканит он каждое слово, наклонившись к самому моему уху. Его дыхание обжигает мне шею, и моё предательское тело покрывается мурашками, потому что даже сейчас, даже после того, что я видела своими глазами, оно помнит его руки. — А как мне делать с тобой сыновей, если на тебя без содрогания не взглянешь?

Его жестокие слова падают как камень на наши мраморные полы, и я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Не сердце — нет. Ломается тот наивный, счастливый образ нашей жизни, который я так старательно выстраивала в своей голове. Образ, в котором черноволосый мажор Ибрагим Алиев, самый завидный парень всего университета, на первом курсе не мог отвести глаз от дерзкой пышной хохотушки с юридического. Как он караулил меня после пар, заваливал розами, ревновал к каждому встречному, а однажды, прижав в темном коридоре общежития, жарко прошептал: «Ты — моя. Вся, от макушки до этих бёдер, которыми я брежу уже полгода. Я с ума по тебе схожу, Ляля. Хочешь — на колени встану?» И встал ведь. Прямо там, на пыльном полу, обхватив мои бёдра своими большими ладонями, сминая пальцами пышную плоть, и смотрел снизу вверх с такой голодной, жадной мольбой, что у меня подкосились колени. Он тогда еле дождался свадьбы — да я и сама еле дождалась, но всё-таки дотерпела до нашей первой ночи, к которой берегла всё своё пышное богатство.

И вот теперь — «разожралась» и «квашня».

Слезы душат, я стою у плиты, открываю крышку кастрюли. Оттуда поднимается горячий, пряный пар от бульона — его любимый бешбармак должен быть идеальным.

Сейчас я режу лук, и это хорошее прикрытие для моих слёз. Острый нож ходит ходуном в пальцах, слоёное тесто для бешбармака уже нарезано аккуратными ромбиками, а жирная баранина томилась с самого утра, наполняя квартиру запахом специй и зиры. Ибрагим обожает, когда я готовлю это блюдо.

Слеза срывается с ресниц и падает прямо в кастрюлю — крошечная солёная капля в целом море кипящего жира. Я смотрю на золотистую поверхность бульона, и в голове моей зреет план.

Он хочет видеть во мне покорную жену? Будет ему покорная жена.

Бешбармак будет таким жирным, наваристым и обильным, что даже его кавказский желудок запросит пощады и сладкого сна. Я добавлю туда лучшие куски мяса и двойную порцию лапши, которая тяжелым камнем ляжет в животе. Он объестся, разомлеет, и я, наконец, усыплю бдительность того, кто имел наглость назвать себя моим единственным хозяином. А когда он захрапит на своей половине кровати, провалившись в сытое, тяжёлое забытьё, я соберу сумку.

Я уйду отсюда навсегда. И ни один Алиев — ни муж, ни его грозный отец — меня не остановит!

— Ну вот видишь, можешь же, когда захочешь, — я смотрю, как капли жира стекают по подбородку моего любимого мужа.

Теперь он удовлетворённо откидывается на спинку стула, рассматривая меня масляным умиротворённым взором, а у меня перед глазами стоит так картина, которую я застала сегодня, и ту тощую воблу, которую он приходовал прямо в нашей супружеской постели.