Книга Развод на спор, страница 45 – Любовь Попова

Марк встречает маму в прихожей — на полшага дальше, чем нужно. Он всегда был вежлив с моей матерью, но холодно вежлив. Почти театрально.

— Марк, когда ты сбреешь эту ужасную бороду? — тут же начинает мама, едва ступив в комнату. Ни приветствия, ни паузы. Только критика. Это её способ заявить о себе.

Марк даже не моргает.

— Ну что вы, Лариса Александровна, как я могу забрать у вас лишний повод меня ненавидеть? — спокойно парирует он, будто заранее приготовил эту реплику.

Улыбается он при этом — вежливо, чуть устало. Но в глазах — лёд.

Я бы рассмеялась, если бы не хотелось провалиться сквозь пол.

Пока они обмениваются уколами с дежурной вежливостью, я чувствую, как отец подходит ко мне.

Запах — старого одеколона и кожи, чуть сигаретный.

Он нежно касается моей руки — движение лёгкое, будто извиняющееся.

Обнимает. А потом склоняется к уху:

— Ты сегодня замечательно выглядишь.

В голосе — тепло, бархат.

Он всегда знал, что говорить.

Комплименты раздаёт щедро — и мне, и Саше, и даже случайной гостье, если та задержится у нас дольше получаса.

Но почему-то сейчас его слова не радуют.

Не проникают внутрь.

Я чувствую себя прозрачной.

Разодетой в красивое, но хрупкой, пустой.

Как ваза с трещинами, которую поставили в центр стола и надеются, что она выдержит ещё один ужин. Еще один день.

— Очень смешно, — фыркает мама, скрестив руки на груди. Её взгляд скользит по гостиной, словно она проверяет, не испачкали ли пол её ожидания.

Затем она слегка наклоняется ко мне, понижая голос до полу-шёпота, будто делится каким-то государственным секретом:

— Даша, твой муж — настоящий хам.

Произносит это с таким драматизмом, словно увидела его бьющим младенцев в подворотне.

А между тем Марк, никуда не торопясь, беседует с Мироном, наливая вино. Спокойный. Уверенный. Мерзавец, да, но мой.

— Мам… — выдыхаю. — После детства, наполненного… ну, скажем мягко, унижением, я просто не могла обойтись без него в дальнейшем.

Вру конечно, в браке Марк никогда бы не посмел меня унизить, это скорее вопрос к началу наших отношений и моей любви к нему вопреки всему, что мы пережили. Нормальный бы человек перевернул эту страницу и никогда бы не преблизился к человеку больше, если бы тот его так мучал, но для таких девочек с травмами отношения с абьюзерами норма. Они привыкают быть жертвами и просто не могут иначе.

Мама отстраняется, закатывает глаза.

Смотрит на меня с видом женщины, которой досталась дочь с лишними тараканами и психологом вместо паспорта.

— Ой-ой. Ну кто тебя унижал-то, господи? — театрально вздыхает. — Сейчас вообще модно всё на родителей валить. Виноваты они во всём — в травмах, шрамах, снах и сексуальных вкусах.

— Ну… это психология.

— Вот начнёт тебя Тася винить — поймёшь меня, — бросает она, будто заранее ждёт этой мести от внучки.

— Я свою вину перед ней знаю. И, в отличие от многих, не отрицаю.

Мама прищуривается. Как будто моя честность её раздражает больше, чем возможное предательство.

— Вот в чём твоя проблема, Дашенька: ты вечно чувствуешь себя виноватой. Извиняешься, оправдываешься. И в этом всём — совершенно забываешь о себе.

Я чуть улыбаюсь — уголком губ.

— Это называется обострённое чувство ответственности.

У кого-то в семье оно должно же присутствовать, правда?