Книга Развод на спор, страница 97 – Любовь Попова

Меня окатывает холодом. Пока я сажусь в машину скорой, прижимаю девочку к себе, пытаюсь привести её в чувство — он продолжает распинаться перед камерами. Каждое его слово врезается мне в спину, как осколок.

Да, он мэр. Его работа — играть на публику. Но никогда эта игра не казалась мне такой мерзкой, как сейчас. Я слишком хорошо знаю: ему плевать на Тому. На меня. Ему нужен кадр. Красивая картинка для новостей, которая снова и снова будет держать его наверху, в кресле власти.

Я опускаю взгляд на девочку в своих руках — тёплое, дрожащее тело, её слабое дыхание. Вот она — реальность. Не картинка, не сюжет, не пресс-релиз. И во мне поднимается такая злость, что если бы я не была занята Томой, я бы не сдержалась.

Я оборачиваюсь — возле дерева пусто. Ни мотоцикла, ни Саввы. Как будто его и не было вовсе. Слишком быстро исчез, оставив только запах бензина и ощущение, что всё, что происходило с ним, — мой собственный мираж.

Мы садимся в машину скорой. Артемий тут же оказывается рядом, слишком близко. Его костюм пахнет дорогим парфюмом и чем-то холодным, чужим.

— Ну как она? — спрашивает он тихо, но так, чтобы услышали и врачи.

— Пока в шоке, не реагирует, — отвечает медсестра. — В психиатрию везем?

— Ни в коем случае, — отрезает он. Голос звучит почти торжественно, будто речь идёт не о судьбе ребёнка, а о политическом лозунге. — Думаю, дома ей будет лучше всего.

Я поднимаю глаза.

— Где дома?

Он поворачивается ко мне, и в улыбке слишком много уверенности:

— Теперь мой дом. Её дом. Дашенька, ты же поможешь ей прийти в себя.

В груди холодком разливается мысль, от которой стыдно: а что, если он сам это подстроил? Если всё это — спектакль? Его стиль. Сперва создать кризис, потом эффектно его решить. Спасти девочку, а заодно запереть меня в золотой клетке, которую он называет своим домом.

— Там и охрана нормальная, и территория большая для прогулок, — продолжает он, обращаясь к врачу. — Как вы считаете, доктор?

— Ну… вообще это было бы идеально, — бормочет тот, слишком быстро соглашаясь. — Ей нужно тепло и доверие к кому-то. Справитесь?

«Справишься?» — эхом отзывается во мне. Да, я могу помочь девочке, но цена? Моя свобода?

— А как же работа, Тём? — спрашиваю резко. — Не ты ли несколько часов назад упрекал, что я пропадаю?

— Я погорячился, сама понимаешь, — его голос мягок, почти ласков. — Волновался за тебя. Но всё уже позади. А отпуск тебе необходим… учитывая обстоятельства.

Отпуск. В его устах это звучит как приговор. Не свобода, а отсрочка перед окончательным заточением.

— Даша… — хрипит Тома и сжимает мою руку. Такая крошечная ладонь, и в ней вся моя ответственность. Я глажу её пальцы, пока машина трясёт на кочках, и только это удерживает меня от того, чтобы сорваться.

Полчаса спустя Артемий снова наклоняется. Слишком близко. Его дыхание касается уха, и от этого меня пробирает дрожь.

— Даш, а как ты добралась? — тихо, будто случайно. — Я не видел твоей машины.

Я смотрю на Тому, на её бледное лицо, и отвечаю тоже тихо:

— Савва подвёз.

Его брови едва заметно дёргаются.

— Но у него нет машины.

— Мы были на мотоцикле, — произношу с лёгкой улыбкой.

Вижу, как меняется его лицо. На миг — маска ненависти, обнажённое презрение, которое обычно тщательно прячет. И почти сразу — снова привычное выражение благостного покровителя. Слишком быстро. Слишком отрепетировано.