Книга Миттельшпиль, страница 79 – Шеннон Макгвайр

Рид открывает дверь свободной рукой и проскальзывает внутрь, в комнату, где спит Доджер.

Она подключена к аппаратам, которые отслеживают ее состояние, и выглядит такой маленькой, что почти теряется среди простыней. Ему кажется, что это самое подходящее место, чтобы на нее посмотреть: больница, в конце концов, довольно похожа на лабораторию – стерильная, сверкающая, идеальная. Девочка тоже идеальна. Глаза у нее закрыты, на фоне бледных щек выделяются рыжие ресницы, и она так похожа на Асфодель, что даже в своем черством, ожесточенном сердце он чувствует укол сожаления: если бы он не убил свою наставницу и не присвоил себе все, что она любила, все было бы совсем по-другому.

Наследственность – это не только кровь. Это созвучные вибрации вселенной, рождающиеся там, где атом становится алхимией. Асфодель создала его, а он создал это надломленное дитя: Доджер – внучка Асфодель в самом прямом смысле этого слова, ее Циб, которая наконец обрела плоть и теперь лежит на белых простынях с бинтами на руках, ожидая его одобрения.

— Здравствуй, дитя, – говорит он и проводит пальцами свободной руки по щеке Доджер.

Девочка всхлипывает и ворочается во сне, но не просыпается. Рука славы работает, и работает исправно.

— Ты поставила меня перед дилеммой, – продолжает он. – Ты пыталась убить себя. И у тебя почти получилось. Либо ты слаба, либо ты неудачница – но, боюсь, ты в любом случае не подходишь для дела, для которого тебя создали. Двое из вас уже сошли с дистанции. Еще двое не подают никаких надежд, а только упорно пытаются выжить. В тебе слишком много огня и слишком мало небесной тверди. Зачем мне тебя оставлять?

Сет и Бет мертвы, препарированы, развеяны в прах; Энди и Сэнди еще живы, но они заурядны и лишены чувств. Их скоро снимут с дистанции, если только не произойдет неожиданных и значительных изменений. Доджер и Роджер – последняя надежда этого поколения кукушат, но, глядя на Доджер, довольно трудно представить, что эта надежда когда-нибудь принесет плоды. Возможно, пришло время начать все сначала.

Но, когда эта пара сделала первый вдох, астролябия завертелась в обратную сторону. Их рождение запустило последнюю стадию его плана, и он хочет, чтобы это были они, да, именно они. Даже если у них не хватит сил привести его в Невозможный город, он хочет, чтобы они изъявили Доктрину, всю целиком.

— Так зачем? – снова задает он вопрос, и это уже не вопрос, а приказ.

Доджер, маленькая и несчастная, вздыхает во сне.

— Небо горит золотом, а дорога такая длинная, – говорит она. – Он не сможет добраться туда без меня.

— Он? – Рид придвигается ближе. – Кто?

— Там есть башня, – говорит она. – В центре города. Башня, созданная из расчетов. Если я разгадаю их, я пойму, как устроена вселенная. Пожалуйста, можно мне их разгадать?

Рид колеблется. У нее цифры, а не слова; она может говорить неточно.

— А ты сможешь? – спрашивает он.

Ее глаза по-прежнему закрыты, дыхание ровное, она смеется.

— Я могу, могу, я знаю, что могу, но мне нужно туда попасть, можно? Пожалуйста-пожалуйста, можно?

— Ты разгадаешь их для меня?

— Я разгадаю их для себя. Мне все равно, что случится после.

Все-таки она не Асфодель, у нее нет амбиций бабушки, на которую она так невероятно похожа. И она – не он, хотя все, чего он когда-либо хотел, – это узнать тайны Города, найти потерянные слова в золотой библиотеке и числа, сокрытые в алмазной башне. Она хочет раскрыть все эти тайны просто для того, чтобы знать, что она это сделала, а затем уйти прочь.