Книга Миттельшпиль, страница 80 – Шеннон Макгвайр

Она идеальна.

— Пока что дорога твоя, – отвечает он и, наклонившись, целует ее в висок. – Мой подарок тебе, дочь моя, поможет тебе пережить предстоящие дни, пока ты будешь выздоравливать: ничего из этого не было правдой. Мальчик – просто сон. Когда ты проснешься, он исчезнет.

Доджер стонет во сне, потом затихает.

Утром на месте поцелуя появится волдырь. Через неделю он лопнет, но будет воспаляться еще почти целый год и только потом кое-как заживет. Но это неважно.

Когда наступает утро, она по-прежнему жива; она спит, а в комнате никого нет.

Все продолжается отсюда.

Лента времени: 08:35 PST, 15 августа 2008 года (пять лет спустя)

Склонившись над рулем велосипеда и усиленно крутя педали, Доджер с сердитым видом въезжает на территорию кампуса. Она знает, что опаздывает, – на триста семь секунд, которые превращаются в триста восемь, когда ей приходится крутануть руль, чтобы не задавить белку. В триста девять – когда она перескакивает через поребрик и шины каким-то чудом становятся в нужное положение. Она бы совсем не расстроилась, если бы случилось иначе. Доджер не станет причинять себе вред намеренно (лезвия, кошмары и сеансы групповой терапии для жертв насилия – это прошлое, а не будущее), но синяки и царапины могут вызвать хоть немного сочувствия, а слова «простите, я до четырех утра спорила с математиками, живущими на другом конце света» просто выставят ее чудачкой.

(Порой ей кажется, что бритвенные лезвия не так уж далеко в прошлом. Она преобразовала свои порывы к саморазрушению в «здоровые» формы – гоняет на велосипеде среди машин или не спит, пока не появятся галлюцинации, – но это не значит, что порывы исчезли. Просто их стало труднее заметить со стороны. Она научилась лгать еще лучше, лучше, чем сама от себя ожидала, даже когда убеждала родителей, что с ней все в порядке. Здоровый калифорнийский образ жизни как метафора для суицидальной депрессии. Роджер отругал бы ее за это; сказал бы, что не для того учил ее, что такое метафора – метафóра, – чтобы она ими злоупотребляла. Но какая разница, что думает Роджер. Она больше никогда его не увидит.)

На триста семнадцатой секунде она тормозит у библиотечного крыльца; шины с визгом проскальзывают по заросшей сланцевой дорожке. Конечно, вся остальная группа, собравшаяся на ознакомительную экскурсию, уже на месте, и конечно, ждут только ее: девочку, чей показатель опозданий пока равняется ста процентам. Она сократит его до пятидесяти, когда придет вовремя на следующую встречу, потом до тридцати трех, двадцати пяти, и он будет все уменьшаться и уменьшаться, пока не станет пренебрежимо малым… Но это неважно. Все все равно будут помнить, что в первый раз она опоздала. Это ее не радует, но она изображает улыбку, спрыгивает с велосипеда и пристраивает его у основания крыльца.

— Простите, – говорит она. – Я совсем забыла о времени.

— О времени, о пространстве, о том, где ты оставила ключи… – говорит одна из таких же аспиранток и смеется, и ее смех пугающе похож на брачный крик кукабуры. Это красивая брюнетка со смуглой кожей и длинными волосами; на ней толстовка с геометрическим узором из оранжевых, розовых и канареечно-желтых квадратов. Может быть, она – тот второй математик, которого обещали Доджер, когда она записывалась в эту экскурсионную группу. Было бы здорово. Математики женского пола существуют, просто встречаются реже, чем ей хотелось бы, и у большинства из них нет чувства юмора.