Книга Пепельные следы, страница 81 – Александра Н. Пушкина

— Агата! – крикнула Сюзанн в отчаянной попытке спасти хотя бы ее.

Та обернулась и властно, однако слишком спокойно произнесла:

— Уходи! Ты никогда мне не нравилась, своевольное, глупое дитя. Уходи в милые твоему сердцу леса, поля, болота! Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! Прочь!

— Но…

Агата больше не произнесла ни слова и не слушала падчерицу. Она поднесла свечные огарки к старому гобелену, висевшему здесь, сколько себя помнила Сюзанн. Ткань занялась, тлея и потрескивая. Через минуту занялись и обои, за ними балки, деревянные рамы и ступени. Стена пламени и чада отрезала живых от Кримхильды. Впрочем, довольно было моргнуть, и та исчезла, будто лишь привиделась.

Мачеха бросила бесполезный теперь подсвечник и повернулась к Сюзанн. Она хотела что-то сказать, кивнула в сторону выхода, но прямо из стены вдруг высунулась иссиня-белая рука, сжав горло Агаты. Та захрипела, пытаясь освободиться, и Сюзанн, недолго думая, схватила стоявшую под лестницей метлу и что есть силы ударила по мертвой длани. Пепельные не чувствуют боли, но удар оказался так силен, что запястье хрустнуло и безвольно обвисло.

— Скорее! – схватила Агату за руку Сюзанн.

И мачеха повиновалась. Она впервые не властвовала, а подчинялась. Но в тот момент, когда Сюзанн уже чуяла свежий ночной ветер, позади с треском и грохотом что-то обрушилось, вырвав ослабевшую ладонь женщины из ее руки.

— Агата! – крикнула Сюзанн, повернувшись.

Но сперва увидела лишь чадащий огонь, с треском пожирающий упавшую балку. Сюзанн почувствовала, как из глаз полились горячие слезы, горло сдавило. Она не любила мачеху, но та была частью прошлого спокойного мира, прошлого, от которого и так почти ничего не осталось.

Вдруг по ту сторону пламени что-то зашевелилось. «Пепельные?» – мелькнуло у Сюзанн. Но, потрепанная и покрытая сажей, еще живая, с пола поднялась Агата. Она бросила невидящий взгляд на Сюзанн, а затем спокойно, словно собиралась вздремнуть после обеда, отправилась в гостиную. Там она села в кресло и открыла молитвослов.

Сюзанн поняла: звать и кричать бессмысленно, она не сдвинется с места. Да и куда бежать? Пути к спасению отрезаны, на окнах декоративная, но крепкая решетка. Сюзанн и сама уже задыхалась и кашляла от удушливой гари. Можно было добраться до Иенталя и привести подмогу, но огонь так быстро пожирал дом изнутри, что к тому времени мачеха уже будет мертва, а от усадьбы Иллерстром останутся одни головешки.

Сюзанн почувствовала, как что-то режет ей ладонь: там все еще был зажат медальон с перстнем короля Горста, который она стиснула так сильно, что твердые грани оставили темные следы на коже. Достать кольцо, вернуться в замок, чтобы загнать всех пепельных на их тропы? Но не этого ли хотела от нее Кримхильда? Нет! Пусть этот перстень сгинет, больше не оказавшись в руках кого-то вроде Эйтеля! Сюзанн размахнулась и бросила медальон в самое сердце пожара, после чего просто повернулась и кинулась вон из родного поместья в стылую ночь позднего сентября.

Она бежала, задыхаясь и захлебываясь слезами, словно за тонкую нитку, держась за негромкую мелодию, лившуюся со знакомого с детства луга.

«Томас! Том!» – стучало в висках.

Инстинктивно, словно дитя, которое в страхе и беспомощности ищет спасения у матери, веря в ее всемогущество, она бросилась к другу, не думая, как именно он ей поможет. Она просто знала, что поможет. Главное – добраться, добежать до него. Что-то шептало в стылом воздухе, страх и холод бросали тело в озноб. Пожухлая трава, гибкая от росы, хлестала по ногам не так щедро, как летом, но то и дело путалась в подоле. Сюзанн мечтала, что пока она бежит, злополучные туфельки свалятся с нее и останутся лежать где-то среди высохшего ковыля на мерзлой земле. Но, как назло, те сидели на ногах, словно приклеенные.