Книга Пепельные следы, страница 88 – Александра Н. Пушкина

Сказав это, она ощутила глубокий, как небо, мир внутри себя.

— И люблю, синичка, – грустно произнес он, касаясь ее мокрой щеки. – Мне пора, но я буду приглядывать за тобой оттуда… где бы это «там» ни было.

Она прижала его ладонь к своей щеке, не желая отпускать. Но последние слова Вальдера Иллерстрома утонули в шелесте ветра, кинувшего на поляну охапку рыжих листьев. А когда они опали, у старой башни остались лишь Сюзанн и Том.

— Том, – подняла она на него взгляд. – Я все еще могу так тебя называть?

Он кивнул, светло улыбнувшись, и провел по ее спутанным волосам теплой рукой.

— Скажи, Том, я сама все еще жива? Или, как отец, осталась лежать где-то у мельничной запруды?

На сей раз, прежде чем с усилием кивнуть, он помедлил.

— Ты… все еще можешь вернуться в мир людей, осинка. И лишь тебе выбирать, остаться здесь или прожить обычную человеческую жизнь, уехав подальше от Иенталя и его страшных тайн.

— Остаться здесь, – тихим эхом повторила она, словно пробуя эти слова на вкус. – Но разве… разве я не исчезну, как отец?

— Ты дитя Леса, ты всегда была его частью и останешься, когда земная твоя жизнь завершится. И потому тебе решать, быть подле меня отныне или вернуться к тем, кто, быть может, тоскует о тебе, как тосковала ты сама.

— Быть может, обо мне поплачет моя добрая Русвита, но я не родня ей. Томас, – она заглянула в его глаза, сейчас темно-карие с вишневыми искрами, – а ты… хочешь ли ты сам, чтобы я осталась рядом с тобой?

Вместо ответа он наклонился, и Сюзанн почувствовала на губах почти забытый вкус шалфея и хвои, только сейчас он был со сладкой примесью меда.

Лето в Иентале одиннадцатилетний Йохан Штизель не любил. Оно отрывало его от приятелей, привычных забав и любимого дома. Много лет назад у матушки здесь было поместье, но потом оно сгорело, и пока шли тяжбы о наследовании, жить приходилось в арендованном городском домишке – ветхом и маленьком. Единственной радостью было то, что магистр Фрайтброг с его наставлениями и скучнейшей грамматикой оставался в Бреннене. Впрочем, Агата то и дело заставляла брата садиться за штудии или учить псалмы. Старшая сестрица воображала себя взрослой, хотя ей и было-то всего четырнадцать. Вот выйдет скоро замуж и не будет больше ему указывать, а он станет бароном Штизелем и однажды начнет управлять владениями родителей. Хотя от местной лесной глуши он бы лучше отказался – продал кому-нибудь за бесценок, например.

После двух войн и мора, прокатившихся по этому краю, в здешнем медвежьем углу жили только егеря да бедствующие неграмотные горожане, что не так уж отличались от туповатых крестьян, рывшихся в земле, словно кроты. Йоханн как-то пробовал подружиться с иентальскими мальчишками, но те едва ли понимали и половину из того, что говорил «ученый столичный господинчик», а их грубоватые забавы и вовсе отбили всякую охоту водиться с ними. Единственное, что его заинтересовало, – это здешняя байка о проклятом замке, куда местные мальчишки ходили проверять юную удаль, да то пугались каких-то голосов и странных теней, то и вовсе пропадали где-то в лесу. Но замок этот стоял неблизко, и дорога туда заросла – требовалось снарядить настоящую экспедицию и что-то наплести матушке по поводу столь долгого отсутствия, а это, пожалуй, было самым сложным пунктом плана. Поэтому бóльшую часть времени Йохан торчал на конюшне у Ганса, которого матушка неизменно брала с собой в поездки, не доверяя прочим конюхам, или шатался по окрестностям следом за Аной и ее нянькой. Ганс, крепкий коренастый малый с руками, похожими на два молота, всегда умел рассмешить юного господина и травил байки о солдатской молодости, которые обязательно начинались со слов: «Когда я был вот чуть старше, чем вы сейчас, господин барон…» Йохану льстило такое взрослое обращение, а фантазия рука об руку с памятью конюха уводили его далеко на запыленные дороги и кровавые поля сражений.