Книга Речной Князь. Книга 1, страница 141 – Тимофей Афаэль

Я выдержал взгляд кузнеца.

— Лопнет, если делать как обычно, — сказал я спокойно. — Если нагреть и просто в воду сунуть, но мы пойдем другим путем.

Микула нахмурил брови, но в его глазах читалась не насмешка, а профессиональный интерес, поскольку он прекрасно понимал, что подобная технология изменит всё.

— Каким еще другим? — буркнул он.

— Мы сделаем в два шага, Микула. Сначала закалим, а потом отпустим.

Я подошёл к самой наковальне, глядя в настороженные глаза мастера.

— Первый шаг ты знаешь лучше меня: куешь полосу и калишь её в воде до звона, отчего сталь становится твёрдой, но хрупкой, как лед.

Микула кивнул, не сводя с меня настороженного взгляда:

— Так и делается. Иначе это не сталь, а глина.

— Верно, — согласился я. — Но это только полдела. Нужен второй шаг. «Отпуск».

Микула моргнул, его густые брови сдвинулись:

— Чего?

— Отпуск, — повторил я весомо. — После закалки нужно вычистить деталь, а затем положить её на угли и медленно греть снова, наблюдая за цветами.

Я поднял руку, загибая пальцы:

— Сначала сталь пожелтеет, как солома. Потом станет бурой. Потом пойдет пурпур, за ним — синева. Тебе нужно поймать момент, когда она станет синей. Цвета Василька.

Я посмотрел ему в глаза:

— Каждый цвет — это свой жар. Как только увидишь васильковый — сразу макай. Только не в воду, а в масло.

Микула смотрел на меня так, будто я вдруг заговорил на птичьем языке.

— В масло? — медленно переспросил он, переваривая услышанное. — После того, как уже закалил в воде, греть снова?

— Да.

— Зачем⁈ — в его голосе прорезалось раздражение. — Если нагреть закаленное, оно мягким станет, как сыромятина! Всю закалку испортишь!

— Не испорчу, если не перегреть, — возразил я, — потому что это сделает сталь упругой. Закалка дает твердость, но рождает хрупкость, а отпуск снимает эту хрупкость, оставляя силу. Дуга не лопнет, она согнется и ударит в ответ.

Кузнец молчал долгую минуту, переводя взгляд с меня на угольный рисунок на стене. Я видел, как в нём закипает бешенство мастера, которого учит недоучка, и наконец он взорвался.

— Ты сдурел⁈ — рявкнул он. — Ты в своем уме, парень⁈

Он шагнул ко мне, нависая горой, лицо побагровело от гнева:

— Я тридцать лет у горна стою! Я железо чую, как ты бабу не чуешь! И ты, молокосос, будешь учить меня ремеслу⁈

Микула ткнул в меня толстым, мозолистым пальцем, едва не сбив с ног:

— «Греть снова»! «В масло»! Ты хоть понимаешь, что несешь? Ты предлагаешь мне перевести доброе железо в говно! Железо либо каленое, либо нет! Третьего не дано!

Он махнул рукой в сторону двери:

— Пшел вон отсюда! Не буду я эту дурь делать! Ищи дурака в другом месте!

В кузнице повисла звенящая тишина, в которой было слышно лишь тяжелое сопение кузнеца и гудение огня. У стены злорадно хмыкнул Волк: ему явно нравилось происходящее, и он уже предвкушал мой провал.

Я стоял спокойно, не отступая ни на шаг, хотя кулак Микулы был размером с мою голову, и смотрел ему прямо в глаза.

— Ты прав, Микула, — сказал я твердо. — Ты кузнец. Лучший в Гнезде, а может, и на всей реке. Я не спорю и учить тебя ковать не смею.

Микула всё ещё дышал тяжело, раздувая ноздри, но замолчал, ожидая продолжения.

— Но я знаю секрет, которого не знаешь ты, — продолжил я, понизив голос. — Я видел, как делают такую сталь мастера и знаю, что это работает.