Книга Речной Князь. Книга 1, страница 145 – Тимофей Афаэль

— Гришка! — гаркнул Микула подмастерью. — Масло давай! Живо!

Мальчишка притащил корытце с маслом.

— Смотрим в оба, — сказал я, глядя Микуле в глаза. — Сталь начнёт менять цвет. Сначала пойдет солома. Потом коричневый. Потом пурпур. А за ним — синий. Васильковый.

Я сглотнул вязкую слюну:

— Как только увидишь чистый синий цвет — сразу, слышишь, сразу в масло! Если прозеваем и он уйдет в серый — сталь станет мягкой. Испортим всё.

Микула кивнул, сосредоточенный как никогда:

— Синий. В масло. Понял.

Он положил дугу на край углей. Мы склонились над ней, боясь моргнуть. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоился, что жара мало, но вдруг по блестящей поверхности поползли цвета побежалости.

Сначала лёгкая желтизна — солома. Она потемнела, наливаясь бурым золотом.

— Вижу, — прохрипел Микула. — Идёт.

— Жди, — шепнул я. — Рано.

Коричневый сменился красивым фиолетовым отливом. Он бежал по стали волной. Сердце колотилось где-то в горле. Фиолетовый начал светлеть, превращаясь в глубокую синеву.

— Сейчас! — крикнул я. — Хватай!

Микула дёрнулся, щелкнул клещами, потянулся к дуге…

И замешкался. Всего на пару мгновений. То ли клещи соскользнули, то ли рука дрогнула с непривычки.

Я с ужасом увидел, как яркая синева на глазах тускнеет, выцветает, превращаясь в мутный, серо-голубой налет.

— Тяни! — заорал я.

— Ах тыж, паскуда! — выругался Микула.

Он наконец ухватил дугу и рывком швырнул её в корыто. Масло зашипело, белый дым ударил в нос, заволакивая кузницу гарью.

Микула держал деталь в масле, тяжело дыша. Руки его подрагивали. Через минуту он вытащил черную, дымящуюся дугу и бросил на верстак.

Мы смотрели на неё молча. Волк, стоявший в тени у стены, шагнул ближе, принюхиваясь к запаху нашей неудачи. Я взял тряпку, стер масло.

— Кажется, обгадились мы с тобой, мастер, — буркнул я глухо.

Микула с досадой махнул рукой, швырнув клещи в угол:

— Прозевал… Соскочило, чтоб его…

Я провел пальцем по теплому металлу. Перегрели. Значит, «отпуск» зашел слишком далеко. Сталь могла стать слишком мягкой. Она может просто согнуться и остаться кривой, как проволока.

— Ладно, — сказал я с силой потер лицо от досады. — Давай попробуем, что получилось. Может, сердцевина еще держит.

Мы уперли дугу одним концом в верстак, взялись за другой и нажали. Сталь подалась мягко, согнулась дугой… и осталась в таком положении. Даже не попыталась спружинить обратно. Стала просто кривой железкой.

— Дерьмо… — выдохнул я и выругался.

Передержали. «Отпуск» зашел слишком далеко и убил закалку.

Микула смотрел на свою работу с виноватой растерянностью, вытирая сажу со лба. И тут от стены раздался сухой смех. Волк скалился в полумраке:

— Один день сгорел, Кормчий. У тебя остался один.

Он кивнул на изогнутую железку:

— Этим только жаб в болоте пугать. Муху не убьет.

— Ты еще под руку будешь мне зубы скалить⁈ — рыкнул на него Микула. — Еще раз в моей кузне рот откроешь без разрешения, я тебя молотом поучу. Понял?

— Ты берега потерял, коваль? — ощерился Волк.

— Много слов, — холодно бросил ему я. — Стоишь, смотришь? Вот и стой. А мастеру под руку только базарные торговки кудахчут да вороны каркают. Ты же вроде Волк, а не ворона. Вот и не каркай.

Волк фыркнул и утух.

Я снова посмотрел на испорченную дугу, чувствуя, как внутри закипает злость.