Книга Речной Князь. Книга 1, страница 146 – Тимофей Афаэль

— Ты сказал «синий», — пробормотал Микула мрачно. — Я ждал синий… Но он ушел в серый мигом. Не поймал я.

Я отбросил брак в угол, к металлолому.

— Не твоя вина, — сказал я примирительно. — Я не предупредил, как быстро меняется цвет.

Я глубоко вдохнул спертый воздух кузницы и повернулся к мастеру:

— Микула. Нечего нытьё разводить. Мужики мы или где? Бери второй слиток.

Микула молчал несколько секунд, глядя на меня. Потом сплюнул под ноги и кивнул:

— Ладно. Бешеному псу семь верст не крюк. Раздувай, Гришка! Волк, помоги пацану! Не стой как оглобля!

Работа закипела снова. Я посильно помогал мастеру, не сводя глаз с огня, пока Микула превращал мой последний кусок богатства в полосу. Волк тоже остался. Он стоял в углу, но иногда помогал мальчишке и мне с мехами.

Удары молота звенели в ночной тишине, разлетаясь далеко над Гнездом. Искры оранжевыми брызгами взлетали под потолок. Микула устал, его движения стали тяжелыми, но бил он точно. Мастерство не пропьешь и не выспишь.

Я сидел и думал, глядя на раскаленный металл.

Мы прозевали синий. Он слишком быстро перешел в серый. Значит, ждать чистого василька опасно — можно снова получить «пластилин». Нужно ловить на пурпуре, когда он только начинает синеть.

Да, это риск. Сталь будет жестче, может лопнуть, но лучше пусть она будет злой и опасной, чем ватной. Если лопнет — значит, не судьба.

Я решил: буду тащить на темно-фиолетовом.

К первым сумеркам Микула бросил молот. Пот катился с него градом, рубаха хоть выжимай. На наковальне лежала темная, остывшая после ковки полоса.

— Готово, — прохрипел он, опираясь на верстак. — Теперь гнуть и калить. Но давай завтра утром, Кормчий… Я молота уже не чувствую.

— Не завтра, — сказал я, поднимаясь. Усталости не было, только адреналин. — Сейчас. Если что-то пойдет не так, у нас завтра еще один день будет.

Микула посмотрел на меня мутным взглядом:

— Ты смерти моей хочешь?

— Я своей не хочу, — ответил я, подходя к горну. — И твоей репутации тоже. Времени нет. Калим сейчас. Пока темно — цвета лучше видно.

Микула согнул, а потом закалил пластину. Остался самый важный этап — отпуск.

Я взял клещи сам:

— Я буду держать. Ты только командуй.

Клещи были тяжелыми, рукояти — теплыми от ладоней кузнеца.

— Хорошо, — кивнул кузнец.

Я положил дугу на край горна, где угли подернулись пеплом и давали ровный, мягкий жар. Наклонился над металлом, чувствуя, как пот щиплет глаза. Волк в углу подался вперед. В кузнице стало так тихо, что я слышал, как трещит уголь и как стучит кровь у меня в висках.

Сейчас или никогда.

Зеркальная поверхность, вылизанная песком, меняла цвет. Сначала появился легкий налет, словно дыхание на стекле.

— Солома, — шепнул я одними губами.

Золотистый оттенок темнел, наливался цветом. Микула стоял плечом к плечу со мной, не дыша.

— Буреет, — просипел он. — Коричневый пошел.

Я впился взглядом в металл. Сердце колотилось в ребра, как молот о наковальню. Коричневый темнел. Становился насыщенным, бронзовым, а по краям уже змеились красноватые отблески.

— Идёт, — выдохнул я, перехватывая клещи поудобнее. Бронза уступала место царственному пурпуру. Фиолетовый цвет бежал по полосе, смешиваясь с рождающейся синевой.

Это была та самая грань. Секундой раньше — стекло. Секундой позже — пластилин.