Книга Речной Князь. Книга 1, страница 4 – Тимофей Афаэль

— Вперед… — прохрипел я разбитыми губами. Сил не было даже на шепот. — Прямо…

Ушкуй рванулся еще раз. Прямо передо мной из полумрака вынырнула тень. Огромный, обломанный сук, торчащий над водой, как копье. Он несся прямо мне в лицо. Я не мог уклониться и не мог закрыться руками.

Мог только смотреть.

Сук ударил в лоб. Свет погас.

Последнее, что я успел подумать: «Курс удержали».

Темнота.

Черная рябь, ледяная муть,

Долог до тризны короткий путь.

(Песня ушкуйников «Шёпот Глубины»)

Темнота отступила рывком.

Вначале я услышал плеск воды о дерево, скрип уключин и злую, хриплую грызню за спиной.

— Тьфу ты, пропасть… — кто-то с оттяжкой харкнул за борт.

— Ты чё, пёс шелудивый⁈ — тут же вызверился другой голос, срываясь на визг. — В воду плюёшь? Мало тебе страха было? Хочешь, чтоб Река добила?

— Да пошёл ты к лешему…

— Я те пойду! Вон, Кривого смыло, видал? Тоже, небось, в Реку гадил!

— Заткни пасть, пока я тебя веслом не перекрестил!

Звук смачной затрещины. Сдавленная ругань.

Боль догнала меня следом. Она зародилась в левом плече, выстрелила вверх по шее и растеклась по затылку расплавленным свинцом. Я дёрнулся на веревках и едва не откусил от боли язык.

Я висел, примотанный к форштевню, как туша на просушке. Ушкуй больше не летел. Он едва полз сквозь мрачный коридор — ветки ивы смыкались над головой плотным куполом. Мы стояли в узкой протоке, качаясь на мутной воде. Живые.

— … пять вёсел в щепу! Пять! — продолжал бубнить кто-то. — Чем грести будем, культяпками?

— Скажи спасибо, что башку не проломило.

— Спасибо⁈ Глянь на ушкуй! Весь бок ободран! Атаман нас…

Голоса сливались в гул, но сквозь него я уловил неправильный, инородный звук.

Плеск… Хлюп…

Ушкуй качнуло — и звук повторился. Словно кто-то лениво полоскал белье. Я скосил глаза вниз.

В правом борту у самого носа обнаружилась рваная пробоина с торчащей щепой в пол ладони шириной. Она была чуть выше ватерлинии, но ушкуй сидел глубоко, и на каждой волне или качке в дыру захлестывала вода и собиралась в лужу под настилом.

Ватага была занята грызней и зализыванием ран, никто не смотрел на нос.

— Эй! — связки саднило, голос вышел сиплым, как у вороны.

Ноль внимания. Мужикам было плевать на привязанного доходягу.

Если я сейчас не заставлю их обернуться и не выгрызу себе право на голос — так и сдохну в этой шкуре. Либо я сейчас заговорю так, чтобы они меня услышали, хоть и рискую получить сапогом в зубы, либо навсегда останусь бессловесной тварью.

— Псы слепые! — я набрал воздуха и рявкнул так, что в глазах потемнело от боли. — Разуйте глаза!

Грызня стихла.

— Борт пробит! Правый нос! — я мотнул головой в сторону дыры. — Воду хлебаем!

Кто-то подскочил, перегнулся через борт.

— Атаман! — взвизгнул, кажется, Гнус. — Малек дело говорит! Дыра! Вода под настил уходит!

— Гнус, — послышался голос Атамана. — Сними его.

— Понял! — ответил он, достав нож.

Он пилил верёвки медленно, с опаской косясь на меня, будто я мог вцепиться ему в горло. Я видел этого доходягу краем глаза — тощий, руки ходуном ходят. Когда последняя петля лопнула, я оттолкнулся здоровой рукой от форштевня.

Тело отреагировало мгновенно. Ноги, затекшие от долгого висения, предательски подогнулись. Боль в выбитом плече резанула, норовя швырнуть меня в спасительное беспамятство.