Книга Речной Князь. Книга 2, страница 66 – Тимофей Афаэль

Волк закончил с пробоинами, откинулся на борт, вытирая рукавом мокрое лицо. Руки у него мелко дрожали — боевой хмель отпускал, оставляя сосущую пустоту.

Бурилом сидел неподвижно и смотрел на меня в упор.

— Ну, Кормчий, — сказал Атаман. Его голос прозвучал непривычно глухо. — Я думал, там нам и тризна. Твоя лодка — ведьма какая-то.

— Не ведьма, — я погладил потесь. — Плясунья.

Бес лежал на мешке с селитрой, глядя в светлеющее небо, и смеялся надтреснуто, как смеются те, кто только что чудом выскочил из петли.

— Домой? — спросил Волк, убирая топор за пояс.

— В Гнездо, — я направил карбас вниз по течению. — Варить «зелье» для князя.

Гнездо встретило нас шумом и толпой народа на берегу. «Плясун» тяжело ткнулся носом в доски причала, и ватага посыпалась на берег — перехватывать пеньку, глазеть на добычу или просто горланить, радуясь, что свои вернулись целыми.

Бурилом спрыгнул на настил. Толпа почтительно подалась назад.

— Атаман! Вернулись!

— Живые, слава богам!

— Разгружай! — рявкнул Бурилом. — Мешки в амбар, бочонок отдельно. И нежно мне, криворукие, добро ценное!

Мужики потащили мешки с вонючей селитрой, бочонок с серой, тюки с парусиной. Я стоял в стороне и смотрел, как наше дерьмовое, но бесценное сырье исчезает за толстыми дверями амбара. Выжили. Теперь дело за малым — сварить из этой грязи смерть. Всего-то.

Волк хлопнул меня по плечу и осклабился.

— Ну что, Кормчий, сдюжили?

— Сдюжили, — я коротко кивнул.

— Тогда я жрать. Брюхо к спине уже прилипло на ваших сухарях и сале.

— Ишь ты, сало ему не угодило! — возмутился Бес, который как раз дожёвывал последний кусок, отчего стал похож на чумазого хомяка. — На княжьих вёслах такая еда — праздник!

Пустой желудок меня тоже грыз изнутри. Из поварни тянуло наваристой похлёбкой, дымком и кашей. Я глянул на перемазанного грязью и чужой кровью бывшего каторжника.

— Пошли, Бес, — кивнул я на поварню. — На чурбаке сидеть не будешь.

Он недоверчиво моргнул, но спорить не стал, послушно поплелся следом.

Я толкнул дверь и шагнул в тепло.

Дарья стояла у горнила, орудуя ухватом. Рядом Зойка чистила корнеплоды. Обе разом обернулись.

Зоя вздрогнула, выронив нож на доски:

— Ярик! Живой!

— Живой, — я тепло улыбнулся. — А ты думала, утону?

— Я не думала, я… — она осеклась, спрятав радостную улыбку, и опустила глаза.

Дарья отерла пот со лба передником. Лицо у нее было уставшее, но глаза светились неподдельной радостью.

— Ишь, явился. Голодный, небось, как собака? — она перевела строгий взгляд на моего спутника.

Бес переминался с ноги на ногу у порога, ожидая, что сейчас погонят взашей — пленник же. Но Дарья женщина умная. Раз я его в поварню привел, да еще после такой мясорубки, значит, не просто так. Значит, свой.

— Но сперва вот, — я вытащил из-за пазухи плотный тряпичный сверток и положил на скобленый стол. — Глянь. Из города приволок.

Дарья развернула тряпицу. В свете очага тускло блеснула сталь настоящих игл, рядом легли крепкие льняные нитки. Дарья охнула, прикрыв рот ладонью. Стальные иглы здесь берегли пуще глаза.

— Боги милостивые… Ярик, да где ж ты…

— В городе выменял. Бери, в хозяйстве сгодятся.

Дарья сгребла иглы осторожно и бережно.

— Спаси тебя боги, мастер. Век не забуду. Третьего дня последнюю обломала, хоть иголками сосновыми рванье сшивай…