Книга Речной Князь. Книга 3, страница 27 – Тимофей Афаэль

Самострелы уложили вдоль борта в длинный ларь, болты рядом, связками по двадцать штук. Их тоже обмотали холстиной. Топоры, ножи, копья, запасные вёсла, бухты канатов, кожаные вёдра, котёл для каши, мешочки с солью и сушёными травами — всё это текло по сходням непрерывным потоком и находило своё место на палубе, а «Навь» оседала в воду всё глубже с каждым новым грузом, но держала ровно, не кренясь. Щукарь стоял на берегу, придирчиво следил за осадкой и хмурился, но молчал. Значит, всё шло как надо.

К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям на бортах, и закатное солнце золотило свежее дерево палубы.

Тридцать мужиков стояли на берегу с оружием и многие в броне. Шутка ли, лишняя дюжина кольчуг и шлемов — серьёзная сила. Волк уже расставил своих — дружинники знали, кому куда, самострелы были распределены, каждый пристрелялся к своему, запасные тетивы лежали в сухих чехлах, а болты были пересчитаны трижды.

Я стоял чуть в стороне, у старой перевёрнутой лодки, и смотрел на «Навь», когда ко мне подошли Дарья и Зоя.

Дарья шла первой, с тем выражением лица, с каким она делала всё в жизни, будь то замес теста или проводы мужиков на верную гибель. Зоя шла следом, тихая, в чистом платье, пряча руки в складках ткани.

Дарья остановилась передо мной, посмотрела снизу вверх, и глаза у неё были сухими, но подбородок мелко дрожал, как ни старалась она это скрыть.

— Вот что я тебе скажу, Кормчий, — произнесла она голосом, каким обычно раздавала указания на поварне, и от этого привычного тона у меня отчего-то защемило в груди. — Вы там на своей Прорве делайте что знаете, я в мужицкие дела лезть не стану, но если ты мне этих оглоедов обратно не приведёшь — я тебя на том свете найду и половником так огрею, что Чернобог заплачет. Усёк?

— Усёк, Дарья.

Она кивнула, шагнула ко мне и осенила обережным знаком, прошептав что-то себе под нос — заговор, из тех, что бабки передают от матери к дочери и в которые верят крепче, чем в любого бога. Потом отступила, уступая место Зое, отвернулась к воде и украдкой провела рукавом по глазам, думая, что никто не видит.

Зоя стояла передо мной и молчала. Слова были не нужны, потому что всё было в её глазах — и страх, и гордость, и та упрямая вера, которая держит женщин на ногах, пока их мужики уходят туда, откуда могут не вернуться.

Я взял её за руки. Пальцы у неё были ледяные, несмотря на тёплый вечер, и дрожали так, что пришлось сжать их крепче.

— Не плачь, — сказал я, и сам удивился тому, как спокойно звучит голос. — Мы не просто пограбить идём. Я иду искать место для нового дома. Такое городище поставим, так укрепим — ни один князь со своим уставом к нам больше не сунется. Ждите. Вернусь с победой и новым Гнездом.

Зоя кивнула, высвободила руку, быстро коснулась моей щеки — и отступила.

— Иди, Кормчий, — сказала она тихо. — Река ждать не будет.

Я поднялся на борт «Нави» по широким сходням, чувствуя под ногами крепкое, чуть пружинящее дерево. Мужики расходились по местам — гребцы по банкам и постам, дружинники к бортам, Щукарь к мачтам, Бес и Рыжий к канатам. Гнус, разумеется, торчал на носу, потому что не мог упустить случая помахать берегу.