Книга Речной Князь. Книга 3, страница 29 – Тимофей Афаэль

— Паруса долой! — скомандовал я. — Все три! Живо!

Мужики кинулись к фалам. Носовой сполз первым, за ним косой на корме, и последним, опустился бык. «Навь» сразу потеряла ход, присела в воду и пошла тише, подхваченная одним только течением.

— Вёсла на воду! — рявкнул Бурилом с носа, и гребцы навалились, выравнивая ход.

Я закрыл глаза и отпустил Дар на полную ширину. Река развернулась передо мной до последнего камня — основное русло сужалось, а прямо по курсу из дна вырастали пороги и камни. Стрежень вился между ними узкой змеёй.

— Правое весло — табань! Левое — загребай! — скомандовал я, и «Навь» послушно повернула нос в горловину порога.

Первый камень прошёл по правому борту в двух ладонях от обшивки. Я чувствовал его и довернул чуть левее. «Навь» обошла его, едва не чиркнув кормой.

— Прямо! Навались!

Течение подхватило корабль и потащило вперёд, а дальше началась тяжёлая работа. Я ворочал потесью непрерывно, командовал гребцами, и «Навь» шла через Зубы, как медведь через бурелом. Все же она была больше нашего «Змея».

Камни проплывали мимо бортов, иногда так близко, что Лыко, сидевший на крайнем весле, мог бы дотянуться рукой. Вода кипела вокруг, белая пена захлёстывала через борт. Мужики на вёслах работали мокрые с головы до пят, ругаясь сквозь зубы на каждом гребке.

Дважды днище скрежетнуло по подводной скале. Палуба отозвалась таким гулом, что Гнус на носу присел от ужаса, а Щукарь побелел и вцепился в мачту, бормоча проклятия. Но каждый раз «Навь» соскальзывала с камня и шла дальше. Дубина и Щукарь, зная что мы пойдем на Прорву, набили на днище вдоль киля толстые дубовые полозья, и то, что распороло бы обычную ладью, лишь содрало щепу с защитной накладки.

Последний клык прошёл слева, обдав нас фонтаном ледяных брызг, и река вдруг расступилась, раздалась вширь. Течение успокоилось, перестав трепать корабль, как собака треплет тряпку.

Вышли.

Гребцы попадали с банок, тяжело дыша. Бурилом стоял на носу, мокрый до нитки, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже видел после коряжника.

Щукарь отлепился от мачты, осмотрел борта и повернулся ко мне.

— Твои уши целы, Малёк, — сказал он с мрачным удовлетворением. — Пока целы. Но если ты мне ещё раз так по камням протащишь мою красавицу — я тебе их всё-таки оторву и Дарье на серьги пущу.

— Договорились, Щукарь, — усмехнулся я и кивнул на мачты. — Ставим паруса. Дальше река чистая. Полетим.

И полетели.

Когда все три паруса встали и наполнились ветром, «Навь» рванулась вперёд с такой силой, что мужиков, не успевших ухватиться, качнуло на банках. Вода зашумела под днищем, за кормой вскипел белый бурунный хвост, и берега снова понеслись мимо.

Вёсла убрали — они были не нужны, ветер делал всю работу. Какое-то время ватага просто сидела, оглушённая скоростью и тишиной, в которой гудел только натянутый такелаж. Первым отмер Лыко. Он вскочил на банку, широко оскалился, ударил кулаком себя в кольчужную грудь и затянул старую ушкуйную, которую пели деды, когда ловили попутняк:

— Вёсла суши, братцы, неча спины гнуть!

Мужики встрепенулись. Сивый и Рубец первыми грохнули сапогами по доскам палубы, задавая ритм, и три десятка глоток радостно рявкнули в ответ:

— Вольный ветер-батька нам дует в грудь!

— Эй, лети, наша лодья, режь крутой волной! — надрывался Лыко, размахивая руками.