Книга Речной Князь. Книга 3, страница 30 – Тимофей Афаэль

— Мы идём по реченьке за чужой казной! — грохнула ватага так, что чайки шарахнулись от мачт.

— Прячь, купец-боярин, злато-серебро!

— Щас придём на палубу щупать всё нутро!

Песня покатилась над водой, отбиваемая в такт ногами по настилу. Тридцать мужиков, привыкших рвать жилы на гребле от рассвета до заката, орали во всю глотку, выплёскивая страх порогов и пьянея от скорости.

Клещ и Бугай сначала ёрзали на банках, поглядывая на убранные вёсла, будто им чего-то не хватало, потом привалились к бортам и уставились на воду с выражением мужиков, которых впервые в жизни везут, а не они везут.

Гнус, разумеется, торчал на носу. Он сидел верхом на форштевне, свесив ноги по обоим бортам, и свистел встречным рыбакам, которые попадались всё чаще, потому что мы вышли на большую воду, на главное русло, где жизнь кипела от берега до берега.

И вот тут началось самое занятное.

Первую рыбацкую лодку мы обогнали у песчаной косы. Два мужика в долблёнке тянули сеть, и когда «Навь» пронеслась мимо них в тридцати шагах, подняв волну, от которой долблёнку замотало как щепку, оба выронили снасть и уставились нам вслед с такими лицами, будто увидели, как по реке идёт изба на курьих ножках. Три паруса, широкие крылья-русленя по бортам, и ни одного весла на воде — для людей, которые всю жизнь знали только прямой парус и гребную тягу, это было наваждение.

Один из рыбаков, не отрывая глаз от нашей кормы, перекрестился двумя перстами. Второй так и остался сидеть с раскрытым ртом, пока сеть тихо уползала обратно в воду.

— Гляди, Ярик! — заржал Гнус с носа. — Крестится! Думает, нечистая сила по реке поехала!

— А ты ему помаши, — хмыкнул Бес, не открывая глаз. — Пусть окончательно обделается.

Гнус радостно замахал обеими руками и заорал что-то приветственное, от чего рыбак в долблёнке перекрестился повторно, уже быстрее и старательнее.

Дальше — больше. За следующей излучиной мы нагнали купеческую ладью, ползущую по течению на двадцати вёслах. Гребцы надрывались, загребные хрипели, задавая ритм, но пузатая ладья всё равно тащилась со скоростью пешехода, увязшего в грязи по колено. «Навь» обошла её, легко и небрежно, даже не замедлившись. На купеческой палубе побросали вёсла и повскакивали с мест, тыча в нашу сторону пальцами. Охрана, четверо бородатых мужиков с луками, похватала оружие и сбилась на корме, не понимая, что за зверь промчался мимо и чего от него ждать.

Толстый купец, в богатой шапке, вылез из-под навеса на корме и долго смотрел нам вслед, прикрывая ладонью глаза от солнца. Его загребные тоже уставились на три белых паруса, уносящихся вниз по реке.

— Привыкнут, — сказал Бурилом, наблюдая за купцом через плечо. — Не сразу, но привыкнут, а пока пусть байки по реке разносят. Нам же лучше — чем страшнее слухи, тем охотнее купцы будут платить, лишь бы мимо проскочить.

— Или вообще ходить перестанут, — буркнул Волк.

— Не перестанут, — я покачал головой, удерживая корабль на курсе. — Купец — он как вода, всегда дырку найдёт. Можно его напугать, можно ограбить, но торговать он не перестанет, потому что жадность сильнее страха. Просто будет больше платить за охрану и дороже продавать товар.

К полудню мы обогнали ещё три ладьи и две рыбацких артели. На каждой повторялась та же картина — вытянутые лица, раскрытые рты, обережные знаки и крестные знамения. Все же христианство пришло сюда, просто ватагу не коснулось.