Книга Речной Князь. Книга 3, страница 28 – Тимофей Афаэль

Я встал на потесь. Дерево руля легло в ладони привычно и правильно. Дар тихо загудел в затылке, отрисовывая глубину под килем и течение

— По местам! — рявкнул Бурилом с носа. — Отходим!

Мужики на берегу скинули канаты и «Навь» качнулась, освобождаясь от привязи.

— Косой на корме — поднять! — скомандовал я. — Волк, Клещ — центральный готовь! Рыжий — передний!

Полотнища поползли вверх по мачтам. Первым развернулся косой на кормовой мачте — хлопнул, поймал ветер и натянулся. За ним пошёл прямой на гроте. Когда он наполнился, «Навь» вздрогнула всем корпусом, будто огромный зверь проснулся и подтянулся, готовясь к прыжку. Последним встал передний на носовой жерди.

Три белых крыла, которых никто на этой реке ещё не видел.

«Навь» пошла.

На берегу закричали, замахали руками, платками, шапками. Гнус махал в ответ и орал что-то невразумительное, пока Волк не дёрнул его за рубаху и не усадил на место.

Я вёл «Навь» через горлышко. Скалы проплывали мимо бортов, а впереди распахнулась широкая река с тёмной полосой леса на дальнем берегу. Ветер дул ровно, паруса тянули, и «Навь» набирала ход, разрезая воду с тихим шипением, от которого по спине пробегала дрожь. Этот звук означал — всё, пути назад нет.

Дозорный на вышке бил в било прощальный ритм, провожающий ватагу в поход. Удары разносились над плёсом, отражались от скал и уносились вверх, в розовеющее небо.

А за кормой и горлышком, за тихим плёсом, стояла на берегу Зоя и смотрела вслед, пока паруса «Нави» не растворились в закатном золоте.

Впереди нас ждала Чёртова Прорва.

Парус туго грудь надул, мачта гнёт дугу,

Не поклонимся мы в ноги лютому врагу.

До Змеиных зубов мы долетели так, что у Щукаря отвисла челюсть.

Ветер дул в корму ровно и мощно, все три паруса стояли тугими пузьями, и «Навь» шла по реке с такой скоростью, что береговые ивы сливались в сплошную зелёную полосу. Вода шипела под днищем, кипела за кормой белым бурунным хвостом.

То, на что раньше, на вёслах, уходило полдня выматывающей работы, «Навь» проглотила играючи. Мужики, сидевшие на банках с убранными вёслами, только крутили головами, глядя, как берега несутся мимо, и переглядывались с тем ошалелым выражением, какое бывает у человека, впервые в жизни оседлавшего чужую лошадь и обнаружившего, что она летит галопом.

— Вот это мы дали, — выдохнул Гнус, вцепившись в борт на носу и щурясь от встречного ветра. — Вот это махина прёт! Ярик, мы так до моря к обеду доберёмся!

— До моря не надо, — бросил я, не отпуская потеси. — До Зубов бы дотянуть, не развалившись.

Щукарь, который всю дорогу простоял у центральной мачты, прислушиваясь к скрипу дерева и гулу канатов, повернулся ко мне и проворчал:

— Не развалится. Я эту Навь рубил на века, не на один поход. Но скажу тебе, Малёк, — старик почесал бороду и уставился на натянутые паруса, — когда ты мне эту дурь с тремя тряпками на одном корыте показывал, я думал, ты рехнулся, а оно вон как летит. Тьфу на тебя. Сглазишь ещё.

Он сплюнул за борт — на удачу — и снова уткнулся вперёд, делая вид, что ему всё равно, но я видел, как его корявые пальцы гладили ошкуренное дерево. Так гладят породистую собаку, которая впервые показала себя на охоте.

Зубы я почуял раньше, чем увидел. Через потесь пришло знакомое ощущение — река впереди сжималась, ускорялась, и дно вставало на дыбы, выпирая камнями.