Книга Речной Князь. Книга 4, страница 61 – Тимофей Афаэль

— Да любого из нас в халат заверни, все равно как ободранные крысы смотреться будем, — сказал Лыко, и мужики заржали.

Я замер.

Мысль, которая крутилась на краю сознания всё утро, вдруг перестала крутиться и встала на место. Касим. Грамоты. Печати. Халат. Толстое пузо и надменная морда. Мытники, которые кланяются и пропускают.

Смех мужиков стих. Они увидели моё лицо и замолчали, один за другим.

— О, — протянул вдруг Рубец. — Так Кормчий смотрит, когда в голове у него складывается что-то такое, от чего потом всем будет весело, страшно или и то и другое сразу.

— Гнус, — сказал я тихо, не отрывая от него глаз. — Повтори. Про Касима. Про то, как его пропускают.

— Ну… Касим. Пузо, шелка, грамоты с печатями. Мытникам серебром звякнул — и плывёт. Никто не трогает.

— Вот именно, — сказал я. — Никто не трогает, потому что у него грамоты с печатями, богатый груз и охрана, которая выглядит как верная гридь, а не как лесная шваль. Мытари бумаге и серебру верят больше, чем своим глазам.

Я выдержал паузу, глядя на их хмурые лица, и выдал:

— Мы пойдём в Устье. В открытую. На Касимовом струге и под его флагом. Пройдём мытников, звякнем серебром и поплывём дальше, а они нам вслед ещё и шапки снимут.

Над обрывом повисла звенящая тишина.

Камешек, который Волк вертел в пальцах, выпал и стукнулся о землю. Десятник медленно повернул ко мне лицо. В его глазах читалось неподдельное охреневание.

— Ты… умом помутился, Кормчий? — хрипло выдохнул он. — Прямо в пасть к княжьим псам⁈ Нас же там на первом досмотре враз признают и на реях вздёрнут!

— Да нас даже досматривать не станут! Мы ж на упырей болотных похожи! — Лыко аж вскочил на ноги, забыв про край обрыва. Он схватился за свою грязную рванину. — Ты на нас посмотри! Кольчуги висят как мешки, тряпьё в крови и саже, бороды до пупа, несет от нас как от стаи дохлых барсуков! Бани-то нету. Какой мытник в здравом уме поверит, что мы — купеческая стража⁈ Нас с берега из луков положат!

Я спокойно выслушал этот взрыв негодования и ухмыльнулся.

— Верно говоришь, Лыко. В таком виде вас только в канаву бросать. Значит, сорвём с себя упырей и станем людьми.

Я поднялся, стряхивая хвою с портов.

— Кольчуги, что с Касимовых дружинников сняли, тащим к Микуле. Пусть берёт клещи, подгоняет по фигуре, чтоб броня сидела как влитая, а не болталась. Шишаки оттереть песком до блеска. И главное… — я выразительно посмотрел на заросшего Лыко. — Мы моемся. Бороды ровняем, кого надо — бреем наголо. Тряпок богатых в Касимовых сундуках и с охранников его на целую ватагу хватит, нарядим всех. Купеческая охрана должна выглядеть дорого, чтобы у стражи даже мысли не возникло наши сундуки трясти.

Лыко уставился на меня дикими глазами, словно я только что приказал ему сожрать собственный топор.

— Побриться⁈ — взвыл он. — Кормчий, я бороду три года не трогал! Да меня бабы свои не узнают! Мы чай не девки дворовые, ради красы рядиться⁈

— Не ради красы, дубина, — жёстко отрезал я. — А ради того, чтобы твоя пустая башка осталась на плечах. Справный мужик в чистом и с грамотой — это уважаемый страж. Грязный мужик с грамотой — это тать, которого ждёт осиновый кол. Разница в одной помывке и ножницах. Понял?

Лыко сглотнул, не найдя, что ответить.

— Бес, скажи, что он белены объелся! — он с надеждой повернулся к нему.