Книга Речной Князь. Книга 4, страница 74 – Тимофей Афаэль

Зоя тоже протянула ладошки. Взяла маленький кусочек, намылила осторожно, смыла пену, потрогала чистую кожу и подняла на меня сияющие глаза.

Бурилом кашлянул.

— А ну, дай-ка.

Огромная медвежья лапа Атамана, чёрная от копоти, покрылась пеной. Бурилом с силой потёр ладони. Грязь собралась мгновенно.

— Хм, — рокотнул Бурилом. Потёр ещё. Сполоснул руки. Осмотрел чистые мозоли. — Хм.

— Это не просто мыло, Атаман, — сказал я, глядя ему в глаза. — Перед тобой наш новый товар. И это наша купеческая маска, с которой мы сможем ходить через княжьи заставы без Касимовых грамот. Но об этом вечером поговорим.

Бурилом ещё раз посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки.

— Вечером. Добро.

— Дарья, — я повернулся к стряпухе. — Как время будет нужно травы собирать. Женщинам скажи. Мяту, чабрец, ромашку — всё, что найдёте душистого. Вы и так собираете на отвары, но нужно побольше. Будем добавлять отвары в котлы, чтобы мыло пахло лесом и травами, а не старым салом.

Дарья посмотрела на мыльный комок, оставшийся у неё в пальцах. Потом перевела взгляд на меня. Губы её дрогнули, складываясь во что-то непривычное.

— Зоя, — скомандовала она так решительно, что Карасик вытянулся по стойке смирно. — Чего стоишь? Мята у ручья, чабрец за перешейком. Бери корзины, живо. И Дубину крикни, пусть бадью новую под щёлок сколотит!

Гнус, сидевший на чурбаке, хмыкнул и покачал головой:

— Кормчий… Дарья сейчас улыбалась. Я за три года ни разу не видел, чтоб она так улыбалась. Ты ей, кажись, смысл жизни подарил.

Я обернулся к котелку. Карасик стоял рядом и улыбался так, что лицо светилось. Я подошёл и потрепал его по волосам.

— Молодец, Карасик. Сегодня ты заработал себе ремесло. Будешь у нас первым подмастерьем.

Пацан расплылся в улыбке еще сильнее.

Вечером под навесом из лапника собрались все, кого я позвал. Бурилом сел на толстый чурбак у самого огня, по правую руку от него пристроился Волк, дальше Микула с Дубиной. Дарья пришла последней, вытерла руки о передник и встала за спинами, как стояла всегда, будто и не на совет пришла, а так, мимо проходила. Бес сидел на корточках в тени. Гнус устроился рядом со мной и ёрзал от нетерпения, как пацан перед делёжкой добычи.

Я дождался, пока угомонятся, и положил на плоский камень перед костром серый брусок.

— Вот, — сказал я. — Смотрите все. Это наш пропуск через любую заставу на реке.

Волк наклонился, взял брусок двумя пальцами, понюхал. Хмыкнул.

— Мыло твоё вонючее. Видели уже. Бабы уже пищат от радости, — он бросил кусок обратно на камень. — Кормчий, ты нас зачем собрал? Хвалиться, что грязь отмывается?

— Затем, Волк, что Касимовы грамоты — это удавка. Сейчас она лежит свободно, а затянется в один день. Купец мёртвый, река болтливая. Кто-нибудь в Устье спросит, отчего Касим перестал с власть имущими связь поддерживать, хотя сам уже приплывал на торг. Почему он рабов не купил? И всё, приплыли. Один раз мы с ними в Устье сходим и все. Второй раз с этими грамотами нас вздёрнут.

— Так не ходить в Устье, — пожал плечами Волк. — Брать на воде, как брали.

— И сидеть на серебре, как старый пёс на кости, — подал голос Гнус. — Вроде кость, а грызть-то нечем! Ты шёлк куда понесёшь? Лешему продашь? У нас добра немеряно, а купить на него в лесу можно только шишек.