Книга Речной Князь. Книга 4, страница 78 – Тимофей Афаэль

— Понял… — пацан шмыгнул носом.

— Не слышу.

— Понял, Кормчий! — Карасик выпрямился. — Нарезать, сушить, новую закладывать.

— Ты теперь старший мыловар Хлынова. Первый человек в новом ремесле. Когда купцы будут наше мыло нахваливать — это твоя работа в нём будет, с самого первого котла. А в Устье ты ещё сходишь, слово даю. Только в следующий раз, со своей грамотой.

Карасик кивнул. Слишком быстро кивнул и слишком легко — я ещё подумал мельком, что вчера он канючил полвечера, а тут раз — и смирился. Но тут с берега заорал Волк, что вода уходит и кого мы ждём, туман или второго пришествия, и мысль смыло.

— Всё, беги. Дело ждёт.

Карасик сорвался с места и исчез за деревьями. Я поднялся на струг последним, кивнул Бурилому на берегу. Атаман стоял, скрестив руки, рядом — Дарья, Зоя, Микула, Дубина, женщины с детишками. Весь Хлынов вышел провожать.

— Вёсла на воду! — скомандовал я.

Струг отвалил от берега. Вёсла ударили вразнобой, потом поймали ритм, и берег с машущими женщинами пополз назад. «Навь» осталась в протоке — две голые мачты торчали над ивняком, как кресты. Смотреть на них было тоскливо. Но в Устье на таком звере не покажешься. Туда идут на скромном струге, под скромным флагом мёртвого купца.

Из протоки выбрались на основное русло, и река развернулась во всю ширь. Туман сходил клочьями. Я встал к потеси — вода привычно отозвалась, развернула в голове карту: дно чистое, стрежень слева.

— Господин Касим, — окликнул Лыко, налегая на весло. — А правда, что у тебя дома три жены?

— Четыре, — лениво отозвался Гнус с кормы. Он возлежал на тюках, как и положено раненому богачу. — И все четыре по мне плачут. Греби давай, невольник, не отвлекайся.

— Это кто невольник⁈

— Все вы тут мои невольники. Я вас купил оптом, недорого. По серебряному за рыло.

— Гнус, я тебя сейчас за борт скину, — пообещал Лыко. — Будешь там своим жёнам махать.

— Не Гнус, а господин Касим. Учи роль, а то на заставе всех нас погубишь.

Мужики посмеивались, но с гребли не сбивались. Шутки шутками, а каждый понимал, куда идём. Чужая вода впереди, чужие заставы, и от того, как ляжет день, зависит вся затея с грамотой. Бес сидел на носу молча, смотрел вперёд.

Волк устроился на скамье у борта и от безделья скользил взглядом по палубе. Он осматривал берега, потом груз: лари с серебром под кормовым настилом, бочонок масла, мешки с припасом у борта. Взгляд его прошёл по мешкам, ушёл дальше к берегу.

И вернулся.

Волк нахмурился. Медленно встал, не сводя глаз с кучи у борта, где лежали мешки с сухарями. Я проследил его взгляд от потеси — и сначала не понял, что его зацепило. Мешки как мешки.

Потом крайний мешок чуть-чуть шевельнулся.

Самую малость — так шевелится груз на волне. Только волны не было, вода шла гладкая, как стол.

— А ну погодь, — сказал Волк в тишину, и мужики сами собой стали табанить. — Это чего у нас мешок с сухарями шевелится и сопит?

Он подошёл, примерился и ткнул мешок носком сапога. Мешок ойкнул.

— Ну-ка, ну-ка…

Волк ухватил мешок за горловину, дёрнул узел и вытряхнул содержимое на палубу.

Содержимое шлёпнулось на доски, охнуло и село. Содержимым оказался Карасик — чумазый, в сухарной крошке с головы до пят, с прилипшей к волосам рогожной трухой. Он заморгал на свет, как совёнок, которого вытащили из дупла, и тут же насупился, готовясь к худшему.