Книга Дело о разбитом сердце, страница 47 – Наталия Журавликова

— Неловко получилось, — пробормотал Питерсон.

На входе я сдала от греха подальше агчибар. Пока в кого-нибудь из него не пульнула. У самого кабинета меня перехватил Лафер.

— Доброе утро, Бренда! — широко улыбнулся помощник. — Как работалось на выходных?

— Великолепно, — кивнула я, — освежила у себя в голове все материалы дела. И успела пообщаться с подозреваемой Новес. Хорошо, что ты мне встретился. Нужно составить протокол по итогам нашей с ней встречи.

— Как скажете, Бренда, — подобострастно согласился мой ассистент.

— Скоро должна прийти Жерардина и расписаться под своими словами.

— Прекрасно. А после обеда прибудет Роберт Боберт. Вы хотели видеть его на повторном допросе.

О, как замечательно! Не успела я попросить его еще разок выслать, как узнаю, что он уже и сам прибудет. Бренда подсуетилась.

Затребовав себе крепчайший кофе, я постаралась, не упуская ни одной подробности, надиктовать Лаферу показания Жерардины Новес, попутно их осмысливая. Мой ассистент, кажется, был удивлен тому, как я на выходных продвинулась.

Перечитав написанное, я осталась довольна. Почти. Потому что сразу вспомнила еще парочку деталей, и Лаферу пришлось вносить изменения. Наконец, я велела ему вызывать Новес и дать ей ознакомиться с бумагой перед тем, как подписать. И принести мне из архива улик флакон с разбитым сердцем. Должна я, наконец, на него посмотреть.

Не знаю, чего я ожидала? Гравировку с именем владельца? Попугайчик внес два прозрачных пакетика, внутри одного болталась внушительных размеров склянка. Во втором была разбитая крышка, массивная, с половину флакона величиной. В целом виде это было сердце, сейчас же оно разбилось на две половинки, почти одинаковые. Кажется, крышка выполнена из граненого хрусталя.

— Вещь старинная, — сказал Лафер, — в таких хранили зелья женские, любовные.

— Думаете, кому-то могло прийти в голову приворожить Хомера? — удивилась я.

— Не знаю, сердцу не прикажешь, — смутился асситент, — но чутье у вас поразительное, как раз когда я нес эти стекляшки, пришло заключение антиквара.

— Так чего ты молчишь! — накинулась я на него.

— Вот, говорю, — слегка побледнел Лафер, — возьмите, пожалуйста.

Я жадно схватила листочек бумаги, где была расписана возможная биография самой неоднозначной улики в этом деле.

Вот не зря меня так влекло к этому пузырьку. В сопроводительной записке из антикварного магазина было написано, что этот флакон изготовлен по заказу небольшого парфюмерного завода, для ограниченной серии духов под названием «Единственная любовь». Всего было выпущено десять таких пузырьков, и случилось это около сотни лет назад. С тех пор заводик успел разориться, рецепт духов утерян и склянки начали стоить очень дорого.

Получается, под лавочкой валялась роскошная вещь в грустном состоянии. И можно постараться найти, кто владел этим предметом, до того как он оказался на месте преступления.

Увы, вопреки моим ожиданиям, на пузырьках не было выбито никаких цифр, которые позволили бы идентифицировать флакончики. Что ж, это слишком легкий вариант, согласна. А у нас тут намечается запутанный детектив. Но все эти экспонаты отличала ручная гравировка мастера-изготовителя, Абеля Шоба. Цветочек с пятью лепестками и буквы А. Ш.

Известно, что три склянки уже разбито. Судьба семи остальных меня взволновала неимоверно. Это же меньше десятка предметов, мы сможем их отследить! А может, тут есть какая-то следственная магия? Мы же в волшебном мире, в конце-то концов!