Книга "Л" значит Лили. Часть II, страница 150 – otium

От звука ее голоса он вздрогнул и отступил на шаг. Под тяжелыми ботинками скрипнул снег, и где-то вдалеке хриплым карканьем отозвалась ворона. Длинный черный плащ укутывал всю его фигуру, сбегая складками к самым щиколоткам — совсем как у тех Упивающихся в театре... Усилием воли она отогнала непрошеную ассоциацию. Это же Северус, помнишь? Он всегда носил черное...

— Э... Нет, не забыла, но я не был уверен... — он втянул голову в плечи, но крючковатый нос на дюйм высунулся из-под капюшона.

— В чем? Что меня не разбудишь? Да хоть бы и разбудил — подумаешь, ерунда какая! Входи же, не стой во дворе!

И она пошире распахнула перед ним дверь и зябко поежилась — морозный воздух пробирался даже под плотную фланелевую ночнушку.

Помедлив, Северус шагнул внутрь — и сразу же потянул из рукава палочку, накладывая на ботинки чистящие чары. Лили невольно обратила внимание на его движения — ломкие, замедленные, и тонкие кисти казались совсем белыми... Настолько замерз? Ну, зато хромать перестал, а горячий чай мы сейчас организуем, и Бодроперцовое тоже...

Она закрыла за ним дверь и повернула ручку. Северус отступил немного в сторону — от этого движения с его головы свалился капюшон, и Лили ахнула.

Белым выступом — нос. Черными кругами — глаза. Синеватые впадины щек, сухие и растрескавшиеся губы, обметанные алым... Она попятилась, зажимая рот рукой, и его заострившееся, почти бесплотное лицо дрогнуло. Он склонил голову — по щекам скользнули неряшливые, слипшиеся пряди волос — и выставил перед собой пустые ладони:

— Не бойся, я не причиню тебе...

— Да ты уже причинил все что можно и нельзя! — Лили шмыгнула носом. Глаза жгло, под веками вскипали слезы. — Ты себя в зеркале видел? Словно к инферналам собрался Хэллоуин праздновать, а не ко мне на Рождество! Ты это нарочно, да? Нарочно так с собой поступаешь?

Он еще ниже опустил голову. Спрятал руки в складках плаща. Темные глаза смотрели в пол, воспаленные губы кривились в какой-то непонятной гримасе — словно пытались, пытались и все никак не могли улыбнуться.

— Извини, просто... Так получилось — я правда не хотел... — и добавил глухим голосом, виновато и как-то потерянно оглянувшись на дверь: — Мне... мне уйти, да?

Что? Господь всемогущий, дай сил не шарахнуть этого придурка чем-нибудь тяжелым! С прытью, удивившей ее саму, Лили схватила его за руку и заставила развернуться. Приподнялась на цыпочки, что есть силы вцепилась в его плечи — ткань его плаща оказалась неожиданно шелковистой и мягкой на ощупь — и качнулась вперед, нацелившись на уголок его рта. Но он заметил ее движение, и потянулся к ней сам, и губами поймал ее губы — выдохнул, закрывая глаза, и его ладони легли ей на талию.

Сквозь толстую фланель ночнушки они казались почти ледяными. Она дернула за черную прядь волос — Северус послушно повернул голову, потерся носом о ее щеку. Его нос тоже был холодным, но это не имело значения; она пальцем провела по скуле, по колючему от щетины подбородку, коснулась нежного местечка под ухом, пощекотала ресницами — и его кожа схватилась мурашками.

У его поцелуя был теплый, солоновато-металлический привкус. Она расстегнула бронзовую пряжку плаща — тяжелая груда черной ткани осела к ногам, и он переступил через нее, даже не заметив. За плащом последовала мантия; Северус повел плечами, сбрасывая ее на пол, и Лили подняла голову и заглянула ему в лицо — густые ресницы трепетали, расширившиеся зрачки сливались с радужкой... Распластала ладонь на его груди, прикрытой лишь тонкой белой рубашкой — его сердце часто колотилось, глухо толкаясь в пальцы, и волоски у нее на виске до корней пробирало его жаркое, прерывистое дыхание.