Книга Глаша 2, страница 100 – Лана Ланитова

— Нет, Мари, она стоит еще лишь на пороге храма, который называется, порок. Она еще свежа, как утренняя роза, и слезы на ее щеках похожи на капли росы, – произнес доктор. – Мне говорили, что вы, Глафира Сергеевна, любите Байрона. А Байрон говорил: «Мне очень жаль, что наслажденье – грех, а грех – увы! – нередко наслажденье».

— Смотри, Николя, – Мари назвала доктора на французский манер, – какая милая пусечка у нашей девочки. Гладенькая, пухленькая, без волос. А попка какая – упругая – не ущипнешь.

— Я знаю, Мари. Но, главное, что она всегда немилосердно течет.

— Hummm, я давно это заметила, еще в доме у моего старого друга Махнева. Уже тогда я грезила о том, что наступит время, и эта милая пташка залетит и в мое окно.

— Вы необыкновенно прозорливы, Мари, – проговорила Глафира, – как, впрочем, и наш общий знакомый, господин Махнев, – последние слова Глаша произнесла с горькой иронией.

— Ну уж, какой он тебе знакомый? Не прибедняйся, тебе-то он возлюбленный. On revient toujours à ses premières amours^[26] Я знаю, как ты в него была влюблена. Как кошка. А впрочем, это не удивительно. Этот демон свел с ума пол Петербурга. Ты, Николя, не застал его. Но я скажу тебе, что такого жеребца, как Махнев, нужно еще поискать.

Глафира вдруг отчетливо поняла, что доктор и Мари оба навеселе – вокруг стояло густое облако винного аромата.

— А он имел коитус с нашей девочкой… через попку?

— Кто? Махнев? Думаю, да. Так ведь, Глашенька? Наш Казанова обожает содомию. Он отправляет своего резвого жеребца на постой в обе конюшни. Редко, когда в одну, – Мари расхохоталась. – А он у него о-го-го!

Глаша молчала, отведя взгляд в сторону. Она опустила руки и прикрыла ими голый лобок.

— Отлично! Ну, тогда зачем нам пробки? Она примет меня с легкостью… А потом и наших клиентов, любителей задних врат

— Примет-то примет, но мы же с тобой гуманисты. Уже больше года она не играла в эти игры. Ведь так, милая? Ее только ласкала рыжая крестьянка.

— Как это современно – путешествовать с собственной прислугой-лесбиянкой.

— Я тебя умоляю, там все так сложно… Они не столько наслаждаются компанией друг друга, сколько плачут и страдают вместе. Наша девочка очень высоких моральных принципов. Да, и потом, Глафира больше предпочитает-таки мужские фаллосы. Я верно говорю?

Глаша продолжала упорно молчать.

— Верно… Так что, Николя, мы должны пожалеть нашу девочку и поставить-таки ей пробку, ровно до вечера. – Глашенька, ведь ты за этот год ни с кем не имела сношений в зад?

Глафира покраснела и отрицательно мотнула головой, утаив от двух сластолюбцев ее короткое рандеву с Гореловым в музыкальном зале, на Беккеровском рояле.

Доктор отошел от Глафиры и Мари и взял с небольшого столика початую бутылку коньяка. Он налил три бокала. Один протянул Мари, другой взял сам, а третий дал Глафире.

— А может, ей лучше дать немного морфия?

— Не стоит приучать ее к морфию. Она слишком хорошая девочка. Только вино и только шпанская мушка. Девочка потерпит. Ведь, правда?

Глафира недоуменно смотрела на Мари и доктора.

— Открою тебе «the state of affairs», как говорят англичане. На сегодняшнюю ночь тебя купили для двух великосветских кобелей. Дорого купили. Очень дорого. Один из них отпрыск графа Б, другой сын самого генерала Ф. Оба молоды, горячи, ненасытны. И предпочитают одну лишь содомию. Завсегдатаи номерных бань, на Мойке^[27]. Одному семнадцать, другому всего шестнадцать. Но, рослые жеребцы, не по годам.