Онлайн книга «Блуждание во снах»
|
— Ага! Сейчас! Сама, святоша, в монастырь катись. А мне теперь без моёва Коленьки и дня не прожить. Девочки еще шумели и спорили и, наконец, разделились на два лагеря. Большая часть, укутавшись в одеяла, расселась возле кровати Грибановой. Они приготовились без сна и отдыха слушать рассказ Маруси о ее грехопадении. Другие же, примкнув к дочке дьяка, Елизавете Кабановой, выразили полное презрение к предстоящим откровениям и заткнули уши, накрывшись одеялами с головой. Я не стала вставать и подходить ближе к кровати Маруси. Ее кровать стояла через одну от моей. И я могла прекрасно слышать все то, о чем вещала, соблазненная купцом девица. Полная луна хорошо освещала комнату, кроме того, на тумбочке у «рыжика» стоял подсвечник в две свечи. — Ой, девочки, – начала она чуть торжественно. – Сначала было очень больно, ибо «девичий глазок» от природы не широк, а мужик его своим удом рвет так, что кровища хлещет. — Как это?! — Ну как? Обыкновенно льется кровушка родимая, – стращала девочек Маруся. — Так это же, чай, больно как? — Да больно, я же сказала. — Уж не врешь ли, что льется? Если бы так оно было, так ты бы умерла давно. — С чего это, умерла-то? От этого, месдамочки, только толстеешь, но не мрешь, – лукаво улыбнулась Маруся. – А простыни, и вправду, были все в крови. Я потом все пальцы стерла, пока их отстирала. — Ой, мамочки… — Вот те и мамочки! Как загонит он туда свою шишку, тут и будут мамочки… У нас, с Николаем Николаевичем, в первый-то раз это дело еще в деревне случилось. Днем он обедал в доме у теток. Как сейчас помню: щами, да курой его кормили, а я смородиновых розанцев подала – самолично напекла. А Николай Николаевич кушал с аппетитом, да все о своих доходах рассказывал, хвастал, как всегда: что, дескать, есть у него с пяток лавок в обжорных рядах. И два магазина. Сказывал, скоко в прошлом годе кругов сыра высолил, сколько куфей[93] масла закатал, да сколько работников у него на маслобойне работает, да какой дом отстроил… Поминал родителей моих покойных, да на меня, сироту, поглядывал. Он и ночевать у нас остался. Обе мои тетки спать-то рано ложатся, да еще туги на уши. Вот и не слыхали они, что в ту ноченьку сделалось. Слышу я вечером – кто-то стучится тихонечко. Я, глупая, дверь-то и отворила в спаленку. Гляжу, а на пороге Николай Николаевич стоит в рубахе одной и тапочках. Говорит, дескать, шел из баньки, да решил заглянуть. А я, дурища, улыбаюсь и глазами-то хлопаю. А он присел на кровать и ну, жалеть меня, да по голове гладить – дескать, приголубить сироту захотелось. Я и разрюмилась. Жалиться стала, как тяжко мне без родительской ласки. А он, разбойник, прилег рядом и еще сильнее прижал к себе. А я все плачу и сама к нему прижимаюсь. И чувствую, что прямо под рубахой, у него какая-то палка торчит. «Что это, дяденька?» – спрашиваю. А он и ответить ничего не смог, задышал как-то тяжко и давай мне слова ласковые в уши шептать, а сам рубашку-то с меня сымает. Свечку поднес ближе и смотрит пристально. Руки к грудям потянул. Целовать начал прямо в них и в живот. А потом я и ахнуть не успела, как он ноги мои развел, да и вошел… — Как так вошел? Куда? — Туда! — Ты же сказала, что узко там. То, как же? — А у него сразу и не вышло ловко – туго все шло. Измучился он. Но все-таки загнал… Дело-то свое греховное сделал, а я как заплачу, да запричитаю. Он испужался. И говорит: «Марусенька, ты только теткам не сказывай, что я приходил в твою комнатку. А я тебя на следующей недельке заберу – на учебу, в институт, мол, определю. А как отучишься, женюсь на тебе. А ты покуда отучись, да подрасти чуток. Будешь у меня, словно дворянка, грамотная, да при манерах. По-французски говорить. Мне как раз такая жена и нужна». |