Книга Двери больше не нужны, страница 124 – Екатерина Соболь

Эта снежинка в обоих мирах была символом смерти.

Она убила меня один раз, во второй убила мои волшебные способности, а в третий, похоже, убьет не меня. «Больше я ничего не могу дать тебе», – говорил этот мир. Я подобрала снежинку. Она была прохладной и нежной, как волшебные артефакты, которых мне никогда больше не подержать в руках.

Наверное, Антон еще жив. Наверное, ему страшно. Я ничего уже не могу создать, но уничтожу напоследок то, что люблю больше всего. Первый артефакт моего мира и последний имели одну и ту же форму, круг замкнулся.

Эта сила всегда давала мне то, что больше всего нужно, даже когда я ее не понимала. И сейчас, видимо, этим артефактом мне нужно убить Антона, чтобы не оставлять его умирать одного в гибнущем мире.

Меня душили рыдания, но я постаралась дышать пореже, чтобы не тратить воздух, и пошла к двери в комнату. Все контуры искажались, плавились. Я сообразила, что дверь уже не особо отличается от стены, и шагнула прямо сквозь стену. Какая разница? Все предметы в моем мире были просто иллюзией.

То, что недавно было копией нашего коридора, сейчас выглядело коридором, который нарисовал ребенок, причем использовал только голубую акварель: кривые стены, крупные мазки, потолок отсутствует. Да с какой стати мне искать выход из квартиры, когда самой квартиры уже, считай, нет! Я сделала шаг, пожелав очутиться рядом с Антоном, и оказалась рядом с ним.

Подъезд вокруг еще угадывался: батарея отопления на стене, входная дверь, ступени, ведущие к квартирам первого этажа. Но теперь все здесь было неплотным, мерцающим: едва обозначенные голубой акварелью очертания.

Голубой, не синей, поняла я. Боль и горечь, которые делали цвет волшебства гуще, исчезли. Все снова было таким, каким было на заре этого мира: нежно-голубым, как пыльца фей в детских мультиках.

Антон лежал на полу – ну, если бы здесь еще был пол. Глаза закрыты, но, присмотревшись, я увидела: веки трепещут, как если бы он видел сон, от которого мучительно пытается проснуться. Я позвала его по имени, и глаза медленно открылись.

Он меня не видел, смотрел сквозь, но я знала: он чувствует, что я здесь. Дыхание давалось ему с таким трудом, что дрожали ресницы. Уходить смиренно в сумрак вечной тьмы он отказывался и, похоже, жив еще был только из упрямства – в искусстве держаться до последнего Антону не было равных. Все любимые покидали его, но я вернулась, и больше никто его никогда не бросит. Наше детство уничтожил Гудвин, но теперь он нам не страшен.

— Мы остались одни в целом мире, – тихо сказала я. – Звучит романтичнее, чем есть.

Мне показалось, губы Антона слабо дернулись в улыбке. Где-то лаяла собака, хотя никаких собак тут не было. Похоже, это были звуки реальности, граница стала совсем тонкой. Я положила снежинку Антону на ладонь. Одной рукой сжала его неподвижные пальцы вокруг нее, а вторую потянула в пустоту, желая, чтобы они нашли там ручку двери. Ручка начала создаваться прямо под моими пальцами, к ней стягивались остатки сияния, тонкие, как вуаль. Трепещущий, умирающий свет.

— Я здесь, я с тобой, – прошептала я.

Сияние начало гаснуть, а с ним иссякли остатки воздуха. Я потянула на себя ручку двери, и она послушно открылась, даже придвинулась ближе, чтобы мне не пришлось вставать.