Книга Мертвец стучится в двери, страница 74 – Джон Диксон Карр

— Видите ли, ее интересовал только шантаж.

Роуз Лестрейндж много смеялась при жизни.

После смерти ее смех звучал бы еще злораднее.

— Шантаж? – переспросил Марк, лихорадочно пытаясь ухватиться за то, что, как ему казалось, он знал и в чем был уверен. – Но ведь Роуз была богатой наследницей. У нее не было служанки, она сама вела хозяйство. Разве ей не хватало денег?

— У нее их было больше, чем нужно.

— Тогда зачем?

— Она шантажировала не ради денег. Шантаж может быть и ради удовольствия. Позвольте показать, в чем, боюсь, вы были слепы.

Самым странным во всем этом, как отметил про себя Марк, было то, что доктор Гидеон Фелл не проронил ни слова.

Он как будто отстранился от происходящего; его массивная фигура замерла, и в этой неподвижности – Марк готов был поклясться – ощущался едва ли не испуг. Он достал из бокового кармана пеструю коробку с сигарами – к этому времени изрядно опустевшую, – но так и не открыл ее.

— Слепец! – Доктор Фелл произнес это слово тихо, так что оно прозвучало, как гул далекого поезда в тоннеле метро. К кому оно относилось? Возможно, к нему самому. Возможно, оно имело какое-то отношение к тем мыслям, что рождались в его голове, пока взгляд скользил по переулку.

Но это слово преследовало Марка, пока доктор Кент вел его через холл в гостиную, отделанную белыми деревянными панелями.

Дверь в гостиную была наполовину прикрыта. Если в спальне тусклый свет придавал всему мрачный, почти зловещий вид, то здесь яркий свет пробивался даже через замочную скважину – комната была полна серебра: канделябры, кофейный сервиз, чиппендейловская мебель.

— Жаль. – Сэмюэл Кент внезапно остановился посреди гостиной. – Да! Что бы ни думали об этой даме, жаль.

— Чего жаль?

— Она любила жизнь, но ненавидела людей. У нее было, я думаю, все, о чем может мечтать женщина. Красота, здоровье, ум, происхождение, деньги – все дары мира. Но я… я сидел за этим обеденным столом, и ее смех говорил мне о том, что она презирает человечество. Взгляните!

Он на мгновение снял очки в роговой оправе и указал ими на развешанные по стенам карикатуры в рамках. Известные личности, общественные деятели, люди чести и высоких целей изображались шутами, и от полного гротеска их спасал лишь комизм положения.

Доктор Кент был явно не в себе.

— Я не претендую на то, что полностью ее понимаю. – Он сделал широкий жест рукой. – Это мог бы сделать только Свифт, или Шопенгауэр, или кто-то другой, как и они, презирающий человечество. Но взгляните! Так она видела или хотела видеть мир.

— По-вашему, Роуз Лестрейндж поселилась здесь только для того, чтобы ради собственного удовольствия доказать, что наше почтенное, респектабельное сообщество вовсе таковым не является? – спросил Марк.

— Да. Именно это я и имею в виду.

— А ее «шантаж»? Он заключался в том, чтобы выуживать чужие секреты и изводить людей угрозами показать их всему миру?

— Да. Теперь вы понимаете? Помните, она говорила, что ей нравится, когда сталь остра?

Первое потрясение прошло, и знакомая картина начала меняться. Из прошлого донеслось эхо: намеки, замечания, голоса. Неясное обретало форму, отливалось в неоспоримые факты.

— Признаться, на меня такое впечатление произвели эти картины – рисунок Гойи и репродукция Вирца, что я думал о ней исключительно как об обольстительнице. Но конечно, колдовство…