Книга Искра. Чужая земля, страница 12 – Ирина Савицкая

Комната была богатой. Настоящее барское гнездо, каких она не видела даже в музеях: резная мебель темного дерева, тяжелые бордовые шторы с золотыми кистями, на стенах — гобелены, вытканные с такой тщательностью, что казались живыми. Охотничьи сцены: собаки рвут оленя, всадники с копьями, кровь на белом снегу — алая, неестественно яркая. В камине гудел огонь, бросая пляшущие тени на потолок, и от этого казалось, что гобелены шевелятся, что собаки и всадники живут своей страшной жизнью, вечно преследуя вечно умирающую добычу.

Но пахло. Пахло так, что Алиса захотела зажмуриться, провалиться обратно в сон, в забытье — куда угодно, лишь бы не чувствовать этот запах. Сладкий, тошнотворный, с металлической нотой, от которой сводило зубы. Запах смерти, припорошенной ладаном, как гниль — лепестками роз.

На кровати лежала женщина.

Огромная, с балдахином на витых столбах, застеленная белоснежным бельем — таким белым, что оно казалось сияющим, неземным. И на этом сияющем снегу — молодая женщина с темными волосами, разметавшимися по подушке, как водоросли по воде.

Настоящая Искра.

Алиса узнала ее сразу, хотя никогда не видела. То же лицо, что отражалось в мутном зеркале башни, — только старше, острее, исхудавшее до прозрачности. Восковая маска вместо живого лица. Глаза закрыты, губы синие, под ними — едва заметное движение, последний вздох, удерживаемый телом из последних сил.

Грудь вздымалась редко, почти незаметно. Казалось, даже воздух боится касаться этой женщины, чтобы не оборвать тонкую нить, еще связывающую ее с жизнью.

Рядом с кроватью стояла старуха.

Сгорбленная, в темном платье, с лицом, похожим на печеное яблоко — все в морщинах, с проваленным ртом и маленькими цепкими глазками. Руки — корявые, узловатые, с опухшими суставами — держали что-то маленькое, завернутое в окровавленную тряпицу.

Повитуха. Алиса поняла это по тому, как старуха держала сверток — привычно, буднично, как держала сотни таких свертков за свою долгую жизнь. И по тому, как качала головой — не скорбно, не печально, а равнодушно, словно прикидывала цену испорченного товара.

— Не жилец, — сказала старуха, и голос у нее оказался сухим, как прошлогодняя трава. — Слабый очень. Не выживет.

Из тени шагнул мужчина.

Он стоял у камина все это время — высокий, плотный, с тяжелой челюстью и рыжей бородой, в которой уже пробивалась седина. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, и в них не было ничего, кроме холодного расчета. Он смотрел на старуху, на сверток в ее руках, на женщину в кровати — и во взгляде его не мелькнуло ни боли, ни жалости. Только скука. Только раздражение человека, которого оторвали от важных дел ради никчемных хлопот.

Тот самый. Кречет. Алиса почувствовала, как внутри нее — там, где у нее не было тела, — вздымается черная, слепая ярость. Это он. Убийца. Хозяин этой комнаты. Муж этой женщины. Отец этого ребенка.

— А мне и не надо, чтобы выжил, — сказал он спокойно. Так спокойно, будто речь шла о том, выбросить ли дохлого щенка или отдать собакам. — Ты поняла?

Старуха кивнула. Ни тени удивления не отразилось на ее лице — она ждала этих слов, она знала, что они прозвучат.

— Сделай, как велено. И получишь свое.

— А барыня? — старуха повела подбородком в сторону кровати. — Если узнает…