Книга Целься в сердце, страница 10 – Наталия Леонова

Мирко швырнул бутылку в угол. Она глухо стукнулась о ковер, отскочила, закатилась под кресло.

Отец смотрит. Качает головой. Старая, выстраданная мысль. Она не уходила никогда.

Он встал, натянул штаны, толстовку. Ткань скользнула по телу — хлопок, прохладный, чуть шершавый. Не глядя, сунул в карман ключ-карту и телефон.

Коридор встретил его желтоватым светом бра, тусклым, как после похорон. Ковролин под босыми ступнями был мягким, но казался липким. Воздух был спокойным, почти стерильным, — пахло только дорогой отделкой и тишиной.

Автомат с водой стоял в нише у лифтов за углом. Он свернул туда и замер.

Арина Соколова сидела на полу, прислонившись к стене. Колени подтянуты к груди, лицо опущено, бледное в полутьме. Босая. На правой щиколотке браслет — серебро тускло блеснуло под лампой. Волосы пепельные, растрепанные, свесились на лицо, закрывая его.

И вдруг что-то сжалось в груди. Не боль — воспоминание. Желтый мяч, летящий в него. Ее рука, замершая после удара. Тот испуг в ее глазах, который сменился вызовом. Тогда она не извинилась. И сейчас не извинится. И это, черт возьми, нравилось ему.

Мирко смотрел на ее макушку, на торчащие пряди, на изгиб шеи, на ключицы, проступающие сквозь вырез футболки. Она пахла яблочным шампунем, потом, бессонницей. И чем-то горьким — возможно, кофе.

Она подняла голову. Глаза серо-голубые, красные, с темными кругами. Веснушки на скулах — даже в полутьме золотые крапинки. Губы сухие, потрескавшиеся. Она выглядела уставшей. И красивой. Черт бы ее побрал.

— Ты чего здесь? — спросила она. Голос хриплый, будто не говорила несколько часов.

— Вода, — ответил он. Голос тоже сел, непривычный. — А ты?

— Тоже.

Она не пошевелилась.

— Иди в номер. Не сиди здесь.

— Не надо меня жалеть.

— Я не жалею. Просто ненавижу, когда перед глазами торчат неудачники.

Она вскинулась. Встала.

— Неудачник — это ты, Петрович. Три двойные ошибки подряд. Я смотрела. Позор, голос дрогнул, но она не отвела взгляда.

Он шагнул к ней. Вплотную. Он был выше ее на голову.

Их разделяло теперь не расстояние — только ее запрокинутое лицо и его наклоненное. Она смотрела снизу вверх, и это была не поза проигравшего — это был вызов. Голова откинута назад, шея открыта, ключицы видны из выреза футболки. Он чувствовал ее дыхание на своей груди — горячее, рваное, с привкусом горькой бессонницы. Тень упала на нее, накрыла плечи, лицо, закрыла от света бра. Она не отступила. Только сжала кулаки, и он видел, как побелели костяшки.

Воздух между ними стал плотным, как перед грозой. Он мог коснуться ее, просто протянув руку. Мог отстраниться, сделав шаг назад. Но не сделал ни того, ни другого. Просто стоял, смотрел сверху вниз и ждал. Что она сделает? Ударит? Отвернется? Или…

Она не отвела глаз.

— Зубы почисти, Соколова. Твоя победа над Милицей не состоялась, потому что ее и не было.

— Я выиграла сет.

— Ты проиграла матч. Будешь плакать у автомата, жалеть себя?

— А ты? — она ткнула пальцем ему в грудь. — Тоже хорош. Ноешь, как побитая собака.

— Я проиграл лучшему. А ты — девчонке, которая дерется грязно.

Красные пятна выступили на ее щеках. Он видел, как пульсирует жилка на шее, как сжимаются кулаки.

— Ты всегда такой противный? — спросила она, и в голосе прозвучало не только раздражение — что-то еще, чего он не мог понять.