Книга Целься в сердце, страница 2 – Наталия Леонова

— Ты не спал.

— Спал. Плохо.

— Думаешь о Монте-Карло?

— Думаю о том, как обыграть Воронова.

— А надо думать о том, как выигрывать каждую встречу. Не только его. Он не единственный на турнире.

Мирко взял ракетку, вышел на корт. Обмотка была новой, шершавой, пальцы скользили. Подача — эйс. Мяч врезался в грунт, подняв облачко пыли. Вторая подача — в аут. Он выругался, встряхнул рукой.

— Соберись, — крикнул Драган со скамейки.

— Я собран.

— Ты злишься, а надо думать.

Он работал час, два, три. Мячи летели, пот заливал глаза, ноги гудели. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие, каждый удар мяча о струны — вибрация поднималась от ракетки к локтю, к плечу, к позвоночнику. Но в голове была одна мысль: «Почему я не могу стать первым? Куда уходит сила в решающий момент?»

После тренировки он сидел в раздевалке, смотрел на свои руки. Мозоли, сбитая кожа, старые шрамы от порезов струнами. Ракетка стоила тысячи евро, техника была отточена до автоматизма, физическая форма — идеальна. Но чего-то не хватало. Того, что у Воронова было в избытке: холодной, железной уверенности, что он всегда победит. Даниил не сомневался. Мирко — да, сомневался.

Он вспомнил финал Australian Open. Свою подачу на матч-пойнте. Трясущиеся руки. Мяч, который ушел в аут на сантиметр. Челлендж. Экран показал, что мяч задел линию. Но было поздно. Воронов уже стоял с поднятыми руками, а Мирко смотрел на желтую точку, которая закатилась за заднюю стенку, и чувствовал, как внутри что-то обрывается.

«Если бы ты не дрожал, — сказал он себе. — Если бы не боялся».

Он не боялся Воронова. Он боялся себя. Своей слабости в решающий момент. Своей привычки проигрывать, когда надо выигрывать.

Телефон пиликнул. Сообщение от Милицы: «Слышала, мы играем вместе в миксте. Не позорь нас, Петрович».

Он не ответил. Сжал телефон в пальцах, чувствуя, как нагревается пластик.

За день до отлета в Монте-Карло он пришел на могилу отца. Старое кладбище на окраине Белграда, где вместо асфальта — утоптанная земля и редкие плиты. Пахло увядшими цветами, сыростью и чужим ладаном. Ветер шевелил сухую траву, качал ленточки на венках.

Мирко стоял, сжимая в руке сигарету, которую не курил. Просто держал, потому что отец курил, и запах табака напоминал о нем. Фотография на памятнике выцвела, но глаза отца — темные, серьезные — смотрели так же, как при жизни: в упор, не мигая.

— Привет, — сказал он. — Я опять еду на турнир. Опять буду играть с Вороновым. Опять буду бороться за первое место. Ты всегда говорил, что я стану чемпионом. Что добьюсь. А я все второй.

Монте-Карло в апреле пахнет деньгами, морем и потом. Последний запах — самый стойкий.

Арина Соколова вышла на корт ровно в 9:47, хотя Артем Веневский назначил тренировку на 9:30. Она опоздала на семнадцать минут — заплела хвост, потом переплела, потом не могла найти правую кроссовку, хотя та лежала на видном месте. Идиотка. Артем будет орать.

Он и орал.

— Ты часы видела, Соколова? Или у нас теннис по московскому времени?

— Трафик, — соврала Арина, вытаскивая ракетку из чехла.

— Трафик в Монте-Карло в девять утра? Ты пешком шла из отеля?

Она не ответила. Потому что правда была хуже: она не спала. Смотрела в потолок до четырех, прокручивая вчерашний разговор с матерью. «Ты сто двенадцатая, Арина. Сто двенадцатая. В твоем возрасте Шарапова уже выигрывала Уимблдон». Мать не кричала. Она говорила ровным, ледяным тоном, от которого хотелось залезть под одеяло и не вылезать никогда.