Книга Нино и ее реальность, страница 19 – Анна Теплицкая

Сандро учил терпеливо, не раздражаясь на то, что я не могу отличить один звук от другого (со слезами на глазах я узнала, что тут целых пять букв «К» и две буквы «Т»). Словом дня в моем блокноте становится «бедниереба»^[22], буквально это означает «счастливость» или «благополучие судьбы».

Между мной и Сандро происходили скандалы –  крупные и не очень. Сталкивались менталитеты и привычки, ритмы речи и жизни. Самые легкие, их скорее можно назвать недоразумением на культурной почве, произошли на улице Бетлеми: он заметил, как я обернулась на уличного музыканта («У нас в Питере это нормально –  смотреть на людей». – «Если смотришь, значит, хочешь. У грузинской женщины есть взгляд –  и за него отвечают») – и на улице Шавтели, где ангел на «Пьяной башне» отбивает молоточком время: я достаю сигарету, но Сандро говорит: «Не здесь. Здесь мой дядя жил. Это не место для этого».

Он менял меня, и я с радостным негодованием позволяла ему это. Внутри жило ощущение: это же не Нино, а Нинелла, она совсем другой человек. Нинелла говорила очень громко: «Ты мое все!», «Кажется, я люблю впервые в жизни!», но все это было фальшивкой. Это была попытка владеть моментом, но знала ли она сама, что врала? Или она просто хотела чувствовать по-настоящему? Кто же может видеть эту разницу?

— Я, –  раздался тусклый голос.

Впервые я ощутила появление старой Нино, той, которой я стану через тридцать лет, в дождливый одинокий вечер в квартире несчастного художника. Я как раз репетировала перед зеркалом звук «тцс» –  высунутый язык, задержавшийся ровненько между нижними и верхними зубами, при этом морща нос, когда увидела в отражении ее. Голос старой Нино безжизненный, в нем сквозит грузинская интонация, отпечаток той, кем она была в юности. Она не просто знала, где моя правда, а где ложь. Она знала, к чему меня это приведет.

— Что мне делать? –  спросила я у самой себя.

Живи и получай удовольствие, пока все еще можешь.

Я плыла по течению, слушалась Сандро и находила в его жесткости очарование. Сильно мы поссорились только единожды, когда я не подняла бокал на тост Мариам и все это заметили. «Ты могла просто улыбнуться, у нас так не принято», –  сказал он. Тут я подняла голову и ответила, что я ненастоящая грузинка, так что мне это можно. После этого мы всю ночь кричали друг на друга и помирились только под утро, когда Нинелла извинилась.

Я стала замечать, что все больше и больше незнакомых мест приручают к себе мое неподатливое сердце. Настоящий Тбилиси совсем не походил на город из рассказов Гелы. Иин отец рисовал его жестоким кровопролитным местом, но сейчас город был модным клубным оазисом, где никогда не затихал пьяный смех (в основном мой и Сандро).

Через переулок, где пахло влажной штукатуркой и виноградной пылью, Сандро привел меня во дворик на Узнадзе на левом берегу Старого города. В Грузии «дворик» часто играет роль гостиной. Вот и здесь всюду какая-то мебель, столы и стулья из разных комплектов, цветочные горшки, мангалы. На потертой табличке надпись: «Внимание! Добрый пес со слабыми нервами». С балкона свешивается громадный ковер, некогда роскошный, но со временем уставший, похудевший; он обзавелся залысинами, как старый внимательный старожил Чугурети.