Книга Нино и ее реальность, страница 22 – Анна Теплицкая

— Мы выходим из нашего формата, Ксандрик! –  Лука был единственным человеком, кто называл Сандро Ксандриком. –  TBILISOUL –  это грязная поэзия плюс ночной шум Мтквари. Все!

Между собой они говорят по-грузински. Это удивительно, но я вдруг улавливаю суть разговора, хоть и не понимаю значения отдельных слов.

Ираклий тяжело вздохнул, похрустел джонджоли^[25] и с горечью сказал:

— Мы не лезем в политику.

Сандро хлопнул рукой по столу:

— Да послушайте вы! Где будет наш канал, если они примут закон о тишине? Нас сотрут!

Все замолчали. Новый закон о «защите традиционных ценностей» завис над Грузией тяжелой угрозой для независимых медиа и всего свободного творческого сообщества.

— Он прав, –  сказала Мариам. –  Они хотят объявить искусство порнографией. Это даст им право закрывать выставки, сайты, конфисковывать оборудование. Так-то нас легко могут объявить иноагентами, прикол…

Каждый пост в их канале начинается коротким field-recording’ом (гуляние по проспекту Руставели, звон бокалов в Honore). В постах много грузино-англо-русского суржика, самостеба, иногда беззлобный мат: вчера я долго читала на грузинском со словарем. Это по-прежнему было очень трудно.

— Готовим серию подкастов против закона, –  безжалостно говорит Сандро. –  Прямо завтра проведем акцию около здания парламента! Будет живое заявление.

— Диктуй, –  сдается Ираклий.

Я ощутила, как здесь, в опускающихся сумерках, цифровое подполье определяет будущее своей страны, и наполнилась маленькой сопричастностью. Я была довольна, что больше ни минуты не находилась одна, –  только сейчас до меня дошло, как одинокий образ жизни давил на меня.

— Можно мне тоже участвовать? –  спросила я.

Мариам хмыкнула. Вместо Сандро, который внимательно посмотрел на меня, ответил Ираклий: «Это будет для нас честь».

— Идея такова, –  сказал Сандро. –  Если власть лезет в частную жизнь, мы должны заявить позицию. У нас двести пятьдесят тысяч подписчиков, это цифра! После акции берем провокационные громкие интервью у публичных людей. Мариам, тебя знают, будешь лицом серии.

— Без проблем, –  сказала она. –  У меня полно друзей среди знаменитостей. Могу поговорить с Ломидзе, он сделает для меня все, что угодно.

— Супер, и что будем обсуждать? Его сиськи, которые в 10-х он сам снимал на пленку? Так они обвисли давно! –  Лука засмеялся, довольный своим остроумием, не ожидая, что шутку оценят другие.

— Обсуждать будем цензуру искусства, –  сказал Сандро. –  Поторопимся, пока они не испугались. Тишина о теле –  это самая старая диктатура, и она точно никому не нужна.

Я залпом выпиваю третий стаканчик. Как всегда быстро, чтобы опьянение догнало меня раньше дурацких мыслей, и встречаюсь с Сандро взглядом: он смотрит на меня так, будто понял всю целиком, и выдает:

— О, Нинелла, ты что, не умеешь пить?

«Нет никаких проблем», –  хочу привычно оправдаться я, но Нинелла не позволяет и только хохочет.

— Не спеши, –  говорит Сандро. –  Есть правила, понимаешь?

Итак, правило первое:  никогда не пей одна. «Настоящее вино пьется только среди людей, –  убеждает Лука. –  Алкоголь – это про связь, а не про побег. Когда ты пьешь, чтобы уйти от себя, это предательство».

— Правило второе:  «Вино хранит память». Ты, Нинелла, пьешь, чтобы забыть. Я ведь прав? Мы, грузины, пьем, чтобы помнить. Каждая чаша –  за предков, за друзей, за любовь. Когда поднимаешь бокал, ты зовешь их всех к столу. Именно тост связывает вино с сердцем!