Книга Верхние и нижние, страница 28 – Галина Калинкина

Без тебя говорить мне не с кем, да и не хочется.

Каждый раз уворачиваясь от необходимости диалога, уединяясь, я всё-таки наталкиваюсь на чьё-то настойчивое требование ответить – по делам ли фабрики, по нуждам ли дома или просто на вопрос прилипчивого прохожего в самом уединённом уголке на берегу. «Ах, как хороша ваша собака, – говорит прохожий, – bellissimo!» Казалось, можно бы промолчать, но тот не унимается. Хвалит погоду, баркасы, ошейник, собачью поступь и воспитанность. На всё можно кивать, словно немой. Но прилипала вдруг спрашивает: «Это самоед? За сколько лет дрессировки достигается эффект?» И ты припёрт к невидимой стенке. Удовлетворившись, прохожий раскланивается и уходит, насвистывая. А ты начинаешь отсчёт своему молчанию заново, чертыхаясь и радуясь, что Пенелопа не задаёт вопросов и понимает команды без слов, по одному только натяжению поводка или взгляду.

В одиночестве я много раз пытался достичь абсолютного молчания. И ни разу не дошёл до степени невыносимости. Какова же мера отрешённости, что утешит моё сердце?

Таковы нынешние новости. Целую тебя без концов.

Post scriptum. Тем временем готова шея.

Канарейки сновали по клеткам и заливали весь второй этаж трелями радости новому дню. В подвесной люстре ангел со стрелою в руках мчался по кругу в резной колеснице. Огонёк нежилась в кровати, таращилась в медную люстру с парадными колесницами в честь победы в войне 1812 года. Тогда победили, нынче вряд ли. Пойти ли на улицу Бужанинова, записаться на курсы милосердных сестёр? И папеньке не сказаться. Или сказать? Папка поймёт и примет. Войне два года. Прежде по возрасту не взяли бы, теперь в самый раз – вот-вот восемнадцать.

До ночи расписывала тарелки. Улеглась за полночь. Снилась новая беличья шубка, беличья кацавейка и белый капор. Хорошо не фата и не подвенечное платье – это пошло. Такому браку, как сердце хочет, – не бывать. Вот про те мечтания и папке нельзя говорить, не примет. Папка снова чересчур грустен, молчалив. Слушать молчание человека в горе – тяжелее нету. Не найти слов утешения разъеденному сердцу.

Вспомнился визит к Тасе Голофтеевой после велосипедного клуба. Сперва сидели у Козочки в комнате, но подглядывания в щёлку старой экономки и приход домой Жёлудя, похожего, по мнению Агнии, на крота в брачном периоде, вынудили выйти на воздух. Таская за собою велосипед, гуляли на Гороховом поле, пока Тася не устала. Тогда присели на скамейку в парке, крутили венки из кленовых листьев и разговаривали. В кленовых коронах снялись в фотоателье Немецкой слободы. Фотограф густо окадил магнием. Не забыть послать Глеба за карточками на третий день. У Таси те же погасшие стрекозиные глаза, скрюченная фигурка… Даже прогулка парком и разговоры о Лампе не развлекли её.

— Лампочка носит велодог в дамской сумке. И выстрелить сможет.

— Я боюсь вашей Евлампии Палны.

— А что же бояться, Тасечка? Она нафанаберенная, но с душой. Иначе бы наш Илюша не взял её за себя.

— Так он в её жучью красоту влюбился. А кажется со стороны, что жук она ядовитый и питается ядом дурного характера.

— Просто она женщина особой породы, способная на поступок. Не станет жить, как аркадские пастушки. Лучшая наездница, отлично поёт, метко стреляет, первоклассно играет в теннис. Первой из моих знакомых записалась в Комитет по устройству благотворительных базаров и изготовлению подарков солдатам.