Книга Сады цветут, страница 16 – Софья Аллилуева

И всё же спасти Надю удалось, но она долго не могла прийти в себя. Взгляд её был затуманен, а голову сковал бред, но все пророчили, что она пойдёт на поправку, и обычная простуда не станет ей помехой. Так и продлилась половина мая. Когда всё же очнулась, она не могли ни есть, ни пить. Бредила. Постоянно Егозвала. Сквозь неразборчивые мычания ясным и понятным звучал лишь звук Егоимени. На фоне старых одеял и пружинистой кровати она была такой белой, словно разлитая кем-то по грязи белая краска. Только вены цвета сирени едва проглядывались на её тонких руках. Но самым страшным казался её взгляд: её пустые глаза, где зрачки были цвета мазута, которые вот-вот займут собою всё пространство. Они смотрели куда-то за пределами материальных и духовных миров, куда-то в такую всеобъемлющую даль, что если мать и поглядывала, куда это она смотрит, то понять всё равно не могла.

Казалось, что со днями ничего не меняется: она по-прежнему отказывалась подавать признаки жизни, по крайней мере, делала это будто бы по своей воле. А между тем ей всё чудился сад, будто даже запахло его наливными яблоками и папиросой Юры… Они ведь договорились после войны туда попасть. Они должны были. Там даже листья там по-другому шуршали, а такие зелёные, будто их цвет можно было оценить на вкус. И цветы… Как много там было полевых цветов: ромашки, маки, пожарницы…Почему именно воспоминания так красочно описывают то, чего она не замечала, будучи там? А так ведь всегда и бывает, будто бы наш разум осознаёт важность этих моментов больше, чем мы сами…

Но теперь это всё казалось таким далёким и невозможным, словно вовсе и не бывало. Сон, прерванный так не вовремя. Целая жизнь, прерванная так не вовремя.

А за окном всё лило и лило. Окоченевший от дождя конец мая кое-как испускал последний свой дух в виде слабых лучей солнца, мелькающих через мутную простыню туч. Сирень начинала потихоньку отцветать, оставляя после себя дымку нежно-розовых, белых и темно-фиолетовых звёзд, по природным законам оказавшихся на земле. Так и чахли они одиноко, иногда поглядывая в окна такой же чахнущей Нади.

Но в один день она всё же пришла в себя. В один день даже смогла вскинуть руку. Она попросила только: «Письмо. Дайте мне его…».

Когда оно только попало в её слабые, словно мёрзлые ветки калины, руки, она начала медленно проходить глазами по каждой букве, читая все слова с его интонацией, иногда заглатывая некоторые звуки, как это делал когда-то он.

03.12.1941, 12 часов ночи.

Дорогая моему сердцу Наденька! Пишу тебе прямо с передовой сидя в окопе. У меня все хорошо, жив-здоров, осколком не ранило. Правда холодно здесь до жути, сыро, из-за того и кашляю постоянно. Но это пустяки, ты не печалься, Наденька. Война идёт своим чередом, грохот гранат и пуль мне уже привычней и спокойней шума дождя, ведь затишье — это не к добру, а так знаешь, где фриц прячется. Но сейчас не об этом. Почта здесь плохая, а я, моя голубушка, живу только твоими письмами да фотографией (она всегда в моем нагрудном кармане) перечитываю и пересматриваю всё по нескольку раз. Забыл сказать, что прикладываю отрывок из стихотворения твоего любимого Анненского, которого я по удачному случаю вырезал у боевого товарища из томика со стихами. Я уже выучил его весь наизусть. Как приеду расскажу. Не узнаешь меня!