Онлайн книга «Запретная королева»
|
— Да, миледи. — Хорошо. А нам известно что-нибудь о короле Шотландии? Я спросила об этом, потому что Яков, маявшийся из-за затянувшегося ограничения своей свободы, умолял позволить ему сопровождать Генриха во Францию. В конце концов король пошел ему навстречу и дал согласие на то, чтобы пленника освободили из-под стражи. В течение трех месяцев после возвращения Генриха в Англию Якова отпустят в Шотландию, при условии, что шотландские солдаты будут хорошо сражаться на стороне англичан, а в подтверждение лояльности пленника выплатят залог. Учитывая то, что Яков согласился жениться на моей придворной даме, Джоан Бофорт, дочери графа Сомерсета и племяннице епископа Генриха, это был надежный способ заставить независимого шотландского короля хранить верность интересам Англии. Впрочем, последнее обстоятельство не особенно его волновало: главным было то, что он считал Джоан Бофорт удивительно красивой. — Да, миледи, известно. Лорд Яков прислал стихи для леди Джоан. – Алиса с лукавой улыбкой вынула из рукава сложенный и запечатанный лист пергамента. – Они у меня здесь. — Какая любезность и забота с его стороны. Кивком головы я подозвала Джоан, внимательно следившую за нами и ловившую каждое мое движение. Это была серьезная девушка в желтом платье; ее внешность была отмечена характерными для всех Бофортов чертами: глазами с заметно нависающими веками и мягкими рыжевато-каштановыми волосами. Джоан будет очаровательной невестой. Глядя на то, как девушка схватила пергамент с загнутыми примятыми уголками – так, будто от него зависела ее жизнь, – как она с пылающими щеками перечитывает любовное послание, словно стараясь как можно глубже вникнуть в его содержание, я улыбнулась, и у меня слегка защемило сердце. Я бы тоже хотела, чтобы Генрих написал мне нечто более душевное, чем полдюжины строк про дизентерию и наводнение. — «Но вот вдоль стены скользнула тень девы», – вслух прочитала Джоан, чтобы мы тоже могли восхититься стихами ее избранника. — «В саду было чудесно – буйно зеленела густая листва, а сидевший на тонкой ветке куста сладкоголосый соловей радостно оглашал ночь своей песнью, громкой и звонкой…» Слава великого трубадура Якову не грозила, но хоть стихи у него и были неважные, зато они красноречиво говорили о его чувствах. «Стала бы я читать вслух то, что написал мне Генрих?» – печально подумала я. Но тут же пожалела о своих мыслях и прогнала зависть, возникшую было в моем сердце. И Яков, и Джоан были очень молоды, и связавшая их души любовь была, вне всяких сомнений, чудесным чувством. Между мной и Генрихом уже возникла трещина холодного отчуждения, но он был слишком занят, чтобы попытаться что-либо исправить, да и я не предпринимала никаких усилий, для того чтобы в письмах донести до него свои сокровенные переживания. Да и как бы я это сделала? На первом месте у моего мужа была военная кампания; я должна была это понимать и не обременять его. Тем не менее, когда Джоан перешла к третьему четверостишию, у меня вдруг появилось острое желание покинуть комнату. Мне почему-то невыносимо было слушать страстное признание рыцаря в любви к своей даме, как бы косноязычно оно ни было изложено на бумаге. Моя дорогая Екатерина, о более радостной новости я не мог бы и мечтать… |