Книга За седьмой печатью, страница 75 – Евгения Якушина

Перечитав дважды, Руднев отдал записку Белецкому, тот пробежал глазами строки, выведенные витиеватым, но немного детским почерком.

— Не помню, говорил ли я вам уже, Дмитрий Николаевич, что все эти игры в Робеспьеров мне решительно не нравятся, – проворчал он. – Я так понимаю, вы не сможете отказать дамам в научной беседе? Будете писать ответ?

Ответ писать Руднев счел излишним.

— Когда пришла записка? – спросил он, желая понять, состоялся ли его странный разговор с Зинаидой Яковлевной раньше составления записки или позже. В том, что Екатерина упоминала именно эту подругу, он не сомневался.

— За полчаса до вашего прихода.

Ответ Белецкого ситуации не прояснял, послание могло быть написано когда угодно.

Разговор с Никитиным получился скомканным. Идти на откровенность Арсений Акимович не желал, упирая на то, что и без того вовлек Руднева в неприятности. Тем не менее он подтвердил предположение Дмитрия Николаевича о том, что еще накануне Татьяниного дня никаких планов демонстрации не было и она возникла стихийно в ответ на аресты и обыски. Не знал ничего Никитин и про листовки, оказавшиеся на лекции профессора Дашкевича.

— Клянусь тебе, Дмитрий, из наших бы никто Дашкевича не подставил! – пылко заявил Арсений Акимович. – Да и типографии у нас нет. Мы массовую пропаганду не приемлем, считаем, что такие методы чреваты непредсказуемыми последствиями.

— А шествия по Тверской вы таковыми не считаете? – не сдержался Руднев. – Ну да ладно, если не вы, значит, в университете есть и другие организации, подобные вашей, но более радикальные. Ты про них знаешь?

— Есть, конечно, – согласился Никитин. – Но мне про них мало что известно. Мы старались соблюдать конспирацию.

Руднев прикусил язык, чтобы не прокомментировать и этот пассаж.

— Как-то вы неорганизованно существуете, – заметил он. – Друг про друга не знаете. Действуете порознь, несогласованно. Это неразумно!

Никитин хмыкнул:

— Вот и он так же говорит.

Дмитрий Николаевич навострил уши, но Арсений Акимович продолжать по существу вопроса не стал.

— Ты, Дмитрий, определись. Если хочешь быть с нами, давай. Мы тебя с Петром уж сколько зовем. Если нет, то лишний раз не подставляйся.

Больше Рудневу от друга добиться ничего не удалось.

На следующий день по пути к Воскресенскому храму Дмитрий Николаевич размышлял о странностях жизни. Последний раз в церкви он был почти четыре года назад на поминальной службе по матери и сестре и уж никак не думал, что снова его туда приведет революционная история.

В отличие от большинства своих сотоварищей Руднев не был атеистом и как-то по-своему в Бога веровал, но к религиозности его вера отношения никакого не имела. Божественность для Дмитрия Николаевича выражалась исключительно в двух вещах: в гармонии форм, в чем бы она ни проявлялась, и в высшей справедливости. Как именно то или другое может быть связано с церковными правилами и службами, он решительно не понимал и относился к церкви, как к любым народным традициям или государственным нормам, то есть с уважением, но без почитания.

Еще на подъезде к Семеновскому Камер-Коллежскому валу он понял, что происходит нечто странное. Со всех сторон к Семеновскому кладбищу стекались группы молодых людей и барышень с траурными повязками на руках, а перед самой церковью собралась нешуточная толпа, тихая и скорбная. Призывно ударил колокол, а после окрестности огласил унылый поминальный звон.