Книга Мой сосед - зверь, страница 28 – Рея Бёрн

Поднимаю ключи. Показываю ему. Видно, как он откидывается на стуле и ухмыляется одним углом рта, невозможной своей ухмылкой, от которой у меня внутри всё переворачивается.

Беру маркер, чёрный, перманентный, и пишу на стекле задом наперёд:

С. П. А. С. И. Б. О.

И ниже:

Я. З. Л. Ю. С. Ь.

Он смотрит и читает. Ухмылка становится шире, оба угла рта, белые зубы. И выражение лица у него тёплое и опасное одновременно. А может, мне только кажется

Он встаёт, подходит к окну и пишет пальцем:

Т. В. О. Й. К. Л. Ю. Ч.

Пауза.

М. О. Й. К. А. Р. М. А. Н.

Стою с кружкой чая, и в груди тесно, будто рёбра стали меньше, а сердце больше.

Он задёргивает штору.

Я стою ещё немного и задёргиваю свою. Впервые с тех пор, как переехала.

И не потому, что хочу спрятаться. Хочу, чтобы ему настолько понадобилось увидеть меня за этой шторой, что он бы не выдержал и пришёл.

Ночью я утыкаюсь в ту сторону подушки, где лежал он, и засыпаю быстрее, чем во все предыдущие ночи.

А в половине первого ночи в моей двери проворачивается ключ.

Эльдар

День Ильяса.

Костюм висит на дверце шкафа с утра, чёрный, единственный, купленный два года назад для такой же встречи. Я надеваю его раз в несколько месяцев, когда Марату нужно не моё лицо, а моя тень в дорогой ткани. Рубашка белая, без галстука, Марат на галстуке не настаивает, знает, что я не надену. Ботинки тяжёлые, но не грубые. Часы серебряные, с массивным циферблатом, подарок после боя в ноябре, когда я вырубил Зураба в первом раунде и клиенты Марата потеряли двести тысяч. Марат тогда не разозлился. Марат оценил, потому что было красиво, и подарил часы. Так устроена его логика: красивое насилие стоит дороже послушного, и он платит за разницу.

Застёгиваю манжеты. Татуировки всё равно видны, на пальцах, на запястьях, край крыла из-под воротника. Костюм меня не прячет, он делает другое — упаковывает в формат, понятный людям с деньгами. Тот же зверь, но в клетке, за которую уплачено.

Смотрю в зеркало. Скула, шрам, пирсинг в брови. Синяки под глазами не от Виталика, а от бессонницы, и бессонница у меня по её вине. Когда сплю один, просыпаюсь с её запахом в голове и с членом в руке.

Стискиваю челюсть. В зеркале ходят желваки. Хватит.

Спускаюсь во двор. Мотоцикл сегодня стоит, Марат прислал водителя, чёрный «Мерседес» у арки. Сажусь назад, Руслан уже внутри, тоже в костюме, и нервничает: колено дёргается, пальцы барабанят по бедру.

— Расслабься.

— Ильяс не Ковальчук, Эл. Это другой уровень.

— Уровень это Маратова забота. Моя работа стоять и молчать.

Руслан сглатывает. Он знает, что стоит за этой формулировкой.

Ресторан на Патриарших не из тех, куда ходят за едой, а из тех, куда ходят, чтобы их там видели. Мрамор, приглушённый свет, официанты с лицами, на которых ничего не написано и не будет написано, что бы за этими столами ни происходило. Марат уже сидит, седой и прямой, в костюме, который стоит дороже, чем моя квартира за год. Рядом Ильяс, маленький и сухой, лет шестидесяти, тонкие пальцы, золотые запонки, и глаза неподвижные и холодные, как у ящерицы.

Сажусь справа от Марата, Руслан слева. Мы мебель. Дорогая опасная мебель, которую берут с собой на переговоры.

Ильяс смотрит на меня. Задерживается на костяшках, на татуировках, на шраме.