Книга Королева, страница 127 – Елена Тимофеева

В тот метельный день с самого рассвета неспокойно было Гаркане. Никакая работа не шла. Потанька дикую утку споймал, взялась ощипывать, руки, будто крюки непослушные были, в двух местах прорвала кожу. Мелкий бес заругался, утку отнял, сам ощипал. Пух хозяйственно собрал на подушку. Гаркана взялась с той утки варить суп, проглядела, убежало полчугунка. Опять Потанька доделывал.

Отшельница маялась, выходила из пещеры, смотрела, как надвигается буран, вздыхала, уходила обратно. Ну что ж… Не так уже и долго до весны, дождётся. Не бросит её Инквизитор, теперь она точно знала – не бросит. Теперь таких мыслей, как в первую её зимовку в этой пещере, в голове не было.

Темнеть начало. Уж и повечеряли с Потанькой, и все заботы Гарканы были теперь суп из утки в своём брюхе удержать. Взяла клубок с нитками да принялась петли считать, хоть отвлекало, не так мутило. За стеной пещеры бушевала вьюга.

Гаркане полегче стало, узор из нитей красивый складывался, Потанька скрёб чугунок, под вой ветра сказывал сказку про коровушку, девочку и злую мачеху. Гаркана слушала. И вдруг долетело до неё сквозь рёв бурана отчаянное, с края пропасти: «Гаркана!»

Она вскочила, уронила с колен вязанье, опрометью выскочила из пещеры. Задохнулась от ударившего в лицо ветра. Снежный вихрь толкнул в грудь, едва с ног не сбил. Вгляделась в сумерки, шагнула вперёд и опять услышала тот призыв, полный мучительной тоски от бесконечной разлуки: «Гаркана!»

— Торвальд! – прокричала она в ответ, и, себя не помня, рванулась вперёд, упала в снег.

Дальше Потанька-бес верещал пронзительно, за руку тащил обратно в пещеру, в ногах путался. Едва загнал обратно, заплаканную, замёрзшую, укрывал платком, растирал иззябшие ладони, утешал, по головке гладил. Не будь его, пропала бы Гаркана, так и шла бы на призрачный зов, покуда не замёрзла в буране.

— Не плачь, не плачь, серденько моё, – причитал Потанька, суетясь подле неё, – стихнет буря, пойдём туда. Коль был здесь возлюбленный твой, то оставил знак для тебя…

Арий Конрад стоя на вершине своей скалы, у смотрового окна. Смотрел на беснующуюся внизу метель, а перед внутренним взором стояла та ночь, в пещере на острове. Так же точно бушевала вьюга, будто обезумевшая старуха удумала смести с лица земли города и деревни своим тяжёлым белым подолом.

Раненый волк дремал на медвежьей шкуре у очага, слышал, что приютившая его островитянка не спит, ворочается на своей постели, тяжело вздыхает о чём-то. Потом она встала, подошла к выходу, выглянула наружу. Зябко передёрнула плечами, вернулась обратно. Неслышно ступая, прошла мимо волка, остановилась, взглянула на него.

Зверь лежал, прикрыв глаза, будто спит, но видел и слышал всё.

Островитянка опустилась на колени подле волка, без страха протянула руку, коснулась чёрного носа… и вдруг её тонкие сильные пальцы скользнули вверх, погладили широкий лоб, спустились вниз, к холке. Волк замер, боясь шевельнуться, и когда рука девушки замерла, остановилась на полдороге, он поднял голову, потянулся мордой навстречу тёплым ладоням, уткнулся в них носом… и лизнул шершавым языком.

Она тихо вздохнула, обхватила косматую голову, прижалась к ней лицом, и зверь почувствовал, как на морду его упали две тяжёлые горячие капли. Молча, не всхлипывая, не вздрагивая, она зарылась лицом в густую шерсть и затихла так.