Книга Не в этой жизни, страница 40 – Алина Савельева, Даниэль Брэйн

В исполнении мэтра черной комедии — руку и сердце заклятого врага, в остальных вариантах… какая сахарная гадость. Особенно если ты знаешь, что в жизни все это близко не так. Мерзко, страшно и отвратительно.

Я отвечала на бесконечные вопросы, стараясь ничего не напутать, а Эльвира быстро печатала и засыпала меня новыми вводными. Я ощущала себя как нейросеть, которая начала глючить, но сообщала информацию, не признаваясь, что все очень плохо и лучше бы ей заткнуться уже наконец. Знала я немного, помнила и того меньше, не собиралась вспоминать и «прорабатывать» травмы отказывалась. Пусть те, кому вообще рассудок не ценен, спустя шестнадцать лет смакуют подробности, о которых нормальные люди предпочитают забыть.

То, что я должна была помнить, я помнила. Даты, имена, какие-то «юридические факты», как обозвала их Эльвира.

А для меня это жизнь. То, что если я вдруг выведу в памяти, потом не истреблю.

— Я резюмирую, чтобы вам было понятно, — наконец самодовольно отозвалась Эльвира. — После смерти вашей мамы вы унаследовали квартиру, так как ваш отец был признан недостойным наследником и доли в наследстве лишен. То, что ваша мама приватизировала квартиру только на свое имя, несколько нетипично, поэтому я предположила, что у вашего отца уже было исчерпано право на приватизацию. Я оказалась права. Теперь у меня для вас три хорошие новости.

Мне кто-то способен принести добрую весть?

— Что за недвижимость у вашего отца, я не знаю. Это вы выясните сами, я не уверена, что там хоромы, но что-то есть. Я скину координаты нотариуса, но лучше сама с вами съезжу, так мне будет проще потом работать. Нам придется восстанавливать срок вступления в наследство, но это мелочи. Отсюда вторая хорошая новость: кто бы к вам ни пришел, Ирина, это не ваш отец. Ваш отец скончался восемь лет назад.

Это было неожиданно. Но туда ему и дорога.

Он умер. Умер. Умер. Его больше нет. Уверена, найдутся люди, которые меня осудят — да вон, собственно, Настя! Но я испытала что-то близкое к радости освобождения изможденного пленника из тяжелых кандалов. Пока нет сил подумать, как жить дальше, но уже есть свобода.

— Мне ничего от него не нужно, — просипела я. Горло пересохло и драло, как наждачной бумагой.

— Я прямо сейчас смотрю нотариальную базу, — Эльвира опять шуганула Тиффани и моей реплики как не слышала. — Вопрос с алиментами сам собой снят. Я смогла вас порадовать?

Да ты волшебница.

— А третья новость? — прохрипела я.

— Мои услуги для вас бесплатны. И не спорьте, каждый из нас время от времени платит налог на успех. У вас остались еще вопросы?

Я замотала головой, будто Эльвира могла меня увидеть, и ощутила не облегчение, но пустоту.

Я ненавижу эмоциональные качели.

— Ну и отлично. Захватите, когда поедете ко мне, спрей, чтобы эта засранка не драла все, до чего дотянется, и мы в расчете. Все, что я обещала, я пришлю.

Надеюсь, спрей не стоит, как половина крыла «Боинга». Мне просто никто не даст на него кредит. И Настя не даст взаймы, у нее нет таких денег.

Я положила телефон, на негнущихся ногах добрела до холодильника, достала Машуткин сок и пила его прямо из горлышка. Сок хлестал по подбородку, лился на футболку, Настя сидела с лицом лица.

— Он умер, — сказала я, поставив пустой пакет на стол. — Мой отец.