Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 138 – Юлия Арниева

— Не стану прерывать сражение…

— Сражение окончено, миледи. — Шарлотта уже собрала карты в колоду. — Его сиятельство разорил меня на два шиллинга и девять пенсов, и я признаю себя побежденной.

Это была неправда — ее столбики говорили об обратном, — но из благородной ложной учтивости, за которую умный проигравший бывает благодарен куда больше, чем за честный выигрыш. Граф с видимым удовольствием принял эту жертву. И Шарлотта, пожелав нам доброй ночи, направилась к выходу; у дверей я ей тихо сказала, что зайду завтра — узнать, как она устроилась.

Вскоре мы остались вдвоем. Граф жестом указал мне на освободившееся кресло, налил себе овсяного отвара — сам, без напоминаний, что означало высшую степень душевного равновесия, — и потребовал:

— Рассказывайте. Все по порядку. Как Лондон?

И я кратко рассказала о поездке в Лондон, разумеется в той ее части, какая годилась для позднего часа. Про театр: миссис Сиддонс, от игры которой плакал партер; ложа графини Уэстморленд, где было слишком шумно; герцог Кларенс, за громким голосом которого едва ли удавалось расслышать пьесу. Граф слушал, щурился и в нужных местах хмыкал — он умел читать мои умолчания так же бегло, как Финч читал договоры и закладные. Про новых питомцев я тоже не забыла упомянуть, красочно описав сцену у леди Уилкс, — зная, что Артур оценит историю по достоинству.

— Позвольте… — Граф даже отставил чашку. — Вы хотите сказать, что весь Мэйфэр теперь желает заполучить себе «голубых кошек русских царей» и выстраивается в очереди?

— Очереди пока нет, Артур. Но у леди Уилкс уже осведомлялись, не ожидается ли… потомства.

— И что леди Уилкс?

— Леди Уилкс отвечала, что с подобными расспросами прилично обращаться разве что парвеню.

Граф громко расхохотался, откинувшись в кресле.

— Великолепная женщина! Продать свету трактирного кота по цене породистого жеребца — для этого нужен талант, а чтобы после этого еще и упрекать покупателей в невоспитанности — нужен настоящий гений. Зовите ее в Норфолк. Я абсолютно серьезен. Женщина, которая с таким изяществом потешается над снобами, заслуживает моего лучшего кларета. Я желаю лично послушать, как она расписывает Архангельск. — Он отсмеялся, вытер глаза и поглядел на меня уже иначе — взглядом поверх несуществующих очков, каким смотрел, когда переставал шутить. — А теперь ступайте, графиня. У вас лицо человека, который трое суток спал в почтовых гостиницах и о чем-то думал всю дорогу. Первое лечится периной, второе подождет до завтрака. Ступайте, ступайте.

По дороге к себе я решила заглянуть к миссис Хавершем.

В спальне Берит горела одна свеча. Сама она полулежала в подушках с раскрытой «Белиндой» мисс Эджворт на коленях и не спала. При виде меня ее бледное лицо заметно оживилось.

— Миледи… Вы вернулись.

— Вернулась и зашла лишь на минуту — убедиться, что мне не солгали, будто вы ведете себя со всем возможным благоразумием.

— Благоразумнее некуда, — слабая улыбка тронула ее губы. — К лестнице не подхожу, микстуру принимаю исправно, а мисс Фрейзер уже второй вечер подряд составляет мне компанию и читает вслух.

Мы поговорили немного о тех безделушках, которые для человека, запертого в четырех стенах, куда важнее новостей из Парламента: о том, что сегодняшний крепкий бульон был хорош, что синица облюбовала подоконник и что Эдмунд выучился считать до двадцати. Голос у Берит был ровным, дыхание куда спокойнее, чем две недели назад; Моррис отменно знал свое дело.