Книга Дракон отдал мое место другой, страница 82 – Виолетта Вейл

Вот теперь в зале снова стало тихо.

Потому что это уже не было нападением неизвестного безумца из прислуги. Это было нападением изнутри.

И все это поняли.

Я тоже.

— Значит, кто-то в доме решил, что пора перейти от тихого стирания к красивому падению люстры, — сказала я.

Кайран перевел взгляд на меня.

— Да.

— И что теперь?

— Теперь они пожалеют, что промахнулись.

Это было сказано так спокойно, что несколько человек в галерее невольно опустили глаза.

Я не отвела взгляд.

— Не превращайте это в очередной мужской спектакль о мести, — сказала я тихо. — Мне нужны ответы, а не эффектные наказания не тем людям.

Он подошел ближе.

— Я знаю.

— Правда? Пока ваш дом слишком часто путал одно с другим.

— Я уже понял.

— Поздновато.

— Да.

Он сказал это без спора.

И в этот миг я вдруг увидела еще кое-что. Не только ярость. Вину. Не ту гладкую, красиво сказанную. Настоящую. Тяжелую. Как будто каждый новый удар по мне теперь ложился ему не просто на совесть, а на внутреннюю кость.

Неожиданно это не принесло мне облегчения.

Только усталость.

Людей в итоге все же отпустили, но не сразу. Слишком многие уходили с белыми лицами. Слишком многие старались не оглядываться на меня, будто боялись, что встреча глазами сделает их свидетелями глубже, чем им хотелось бы. Морайя прошла мимо, не сказав ни слова, и в ее молчании было больше ненависти, чем в любой колкости. Лерн задержался у двери на долю секунды дольше и только потом вышел. Запомнить. Проверить. Не упустить.

Эстера осталась почти последней. Когда она проходила мимо меня, я сказала очень тихо:

— Вы знали?

Она остановилась.

Повернула голову.

И в ее лице снова было то, что я уже видела у нее в покоях.

Страх.

— Нет, — ответила она.

Я поверила.

Почти сразу. Ненавижу такие моменты.

— Но вы не удивлены, — сказала я.

Она прикрыла глаза на секунду.

— В этом доме уже трудно чему-то удивляться.

И ушла.

Когда галерея опустела, я наконец почувствовала, как дрожат руки. Не от слабости. От того отложенного удара, который приходит позже, когда тело понимает: еще немного, и оно бы не стояло, а лежало на камне под серебром, воском и стеклом.

Кайран заметил это.

— Ты идешь со мной.

— Нет.

— Да.

— Восхитительно. Вы все еще думаете, что это лучший способ разговаривать с женщиной, которую только что пытались убить.

— Я не спрашиваю, Элинар. Я не оставлю тебя одну после такого.

Я резко подняла голову.

— После такого? Интересный предел заботы. Люстра должна была почти размозжить мне голову, чтобы вы наконец решили, что мое одиночество в этом доме больше не выглядит прилично?

Он выдержал удар молча. Потом сказал:

— Да.

Я замолчала.

Потому что это была грубая, почти отвратительная правда, и именно поэтому в ней нечем было ответить красиво.

— Хорошо, — сказала я. — Но только до моих дверей. Дальше я иду одна.

— Нет.

— Кайран.

— Я сказал.

— А я говорю: если вы переступите порог моих покоев без разрешения, я, возможно, впервые за эти недели ударю вас чем-то тяжелым не только словами.

И вот тут он едва заметно, почти мрачно усмехнулся.

— Это хотя бы будет честно.

Мы шли молча. Коридоры уже пустели. Ветер стучал ставнями. На стенах колыхался свет ночных ламп. Я слышала его шаги рядом и слишком остро ощущала: если бы сегодня люстра все-таки упала точно, этот человек сейчас шел бы не рядом со мной, а за моим телом. И от этой мысли становилось странно. Больно не потому, что мне хотелось его жалости. Больно потому, что слишком многое в нас уже не укладывалось в простую схему предал — потерял — исчез.