Книга Хозяйка гиблого поместья драконов, страница 31 – Лилия Тимолаева

А бегущие дети в оранжерее с битым стеклом и поющим садом — подарок для любой беды.

— Почти дошли, — сказала она ровно. — Видите дверь? Брам уже у двери. Ещё немного.

— Оно смотрит, — прошептала девочка с куклой.

— Пусть смотрит, — ответила Лада. — Смотреть не запрещено. Входить нельзя.

Камень у неё в руках вдруг дрогнул.

Не сильно. Как птица под тканью.

Золотая прожилка вспыхнула ярче, и в этот миг оранжерея изменилась.

На одно короткое мгновение Лада увидела её не такой, какой она была сейчас, а прежней. Купол целый, чистый, залитый зимним солнцем. Стеклянные стены в морозных узорах. В каменных чашах — высокие растения с серебряными листьями. Между дорожками бегут дети в тёплых куртках, смеются, прячутся от высокого темноволосого мужчины, который делает вид, что не замечает их за кадками. У дальней стены стоит женщина в тёмно-зелёном платье, держит ладонь на чёрном камне в чаше фонтана и говорит:

«Пока сердце здесь, сад не возьмёт тех, кто под защитой дома».

Видение исчезло так резко, что Лада едва не споткнулась.

Сердце оранжереи было не просто силой. Оно было защитой.

И кто-то вынес его из своего места.

— Быстрее, — сказала она, уже не скрывая тревоги. — Но не бегом. Все к двери.

За спиной раздался треск.

Одна из стеклянных рам не выдержала и осыпалась внутрь. Осколки ударили по плитам серебристым дождём. Дети вскрикнули, Риса заслонила Тави собой, Брам развернулся, но Лада подняла руку с камнем.

— Не сметь, — сказала она в темноту.

Она не знала, к кому обращается. К саду. К дому. К тому, что тянулось за сердцем. К собственному страху.

Камень вспыхнул.

Не ярко, не ослепительно. От него пошёл тёплый круг света, узкий, но плотный, как граница. Чёрные стебли, уже просунувшиеся в разбитую раму, отдёрнулись. В шёпоте сада проскользнуло раздражение.

— Чужая…

Лада шагнула назад, прикрывая детей собой.

— Хозяйка.

Слово сорвалось само.

И оранжерея услышала.

Старые металлические дуги над головой отозвались глухим стоном. Где-то под плитами прошла вибрация. Сухие стебли не ожили, но замерли. На полу, среди грязи, листьев и осколков, проступила тонкая линия — не золотая, как в доме, а зелёно-серебристая, едва заметная. Она протянулась от камня к стеклянным дверям.

Путь.

— Идём, — выдохнула Лада.

На этот раз никто не спорил.

Они выбрались из оранжереи в галерею, потом прошли через зимний сад, где ветви за досками скребли по стенам уже не зовущим, а злым звуком. Дом встретил их у порога тёплым воздухом. Не настоящим теплом, конечно, не тем, что бывает от натопленных комнат, но после мёртвой оранжереи даже это казалось спасением.

В кухне Хенна уже поставила на стол миски, деревянные кружки, лепёшки, сушёные яблоки и большой кувшин воды. Очаг горел широко, спокойно, и от его света старуха казалась не такой суровой, хотя лицо её оставалось каменным.

Севар стоял у стены.

Лада не сразу поняла, как он добрался от лестницы до кухни. Он был слишком бледен, одной рукой держался за край полки, но стоял прямо. Когда дети вошли, его взгляд прошёл по ним быстро, жёстко, почти болезненно. Он считал. Один, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой.

На Тави его взгляд задержался.

Мальчик спрятался за Ниссу.

Лада увидела, как у Севара дрогнула челюсть.

— Сердце, — сказал он.